В родную деревню, к родителям я приехал через полгода, на зимние каникулы. До отвала наелся маминых пельменей. Прошелся по двору. Заглянул в сарай, где хранились мои рыболовные снасти. Вспомнил любимую Курумнинскую курью. Вспомнил Герасима Петровича.
– Как Тимошевский? Жив-здоров? – спросил маму.
– Ой, забыла сказать тебе! – вздохнула мама. – Ты же рыбачил с ним… Вскоре после твоего отъезда утонул он… Там, где всегда рыбачил, в Курумнинской курье. Странно как-то погиб – то ли случайно утонул, то ли утопился… Витька Песков рядом с ним переметы ставил. Все видел. Рассказывал, оттолкнул Герасим лодку от берега, вскочил в нее, отплыл на средину Онона, встал, крикнул кому-то: «Иду! Иду!» – и шагнул за борт… Лодку в тот же день на Мельничий плес вынесло, а Герасима две недели искали. Берега и то осматривали, на лодках с утра до вечера плавали. Безрезультатно…
– В Ононе, на моей памяти, много людей тонуло. Река у нас с характером, серьезная, сам знаешь. Но погибших всегда находили. А тут… – развел руками отец.
Больше о Герасиме Петровиче Тимошевском я никого не расспрашивал.
Я знал и знаю – он возвратился в прошлое, к своим друзьям-однополчанам, к кареглазой медсестре Лене.
Он возвратился в войну.
Да, да, именно так: возвратился не на войну – в войну. На войну не возвращаются. На войну уходят. Герасим Петрович Тимошевский возвратился в войну, в свою роту, в свой взвод, в свое время; в свое прошлое, которое, хотим мы того или нет, живет и будет жить в каждом из нас…
Светлой памяти мамы, труженицы тыла, кавалера медали «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны», сельской учительницы Татьяны Ефимовны Макаровой посвящается.
Я сижу на перевернутом вверх дном старом цинковом ведре, в которое собираю выкопанную мной картошку. Отдыхаю. Сиденье мое не очень удобное, низкое. Под моей тяжестью ведро на треть заглубилось в мягкую взрыхленную землю. Но мне кажется, что я сижу очень высоко. И это действительно так. Наш огород на склоне косогора. Косогор начинается от берега текущей под ним реки и заканчивается далеко вверху, за заборами, сенниками, стаями, плотной стеной опоясывающими окраинные дома села. В этом селе живут мои мама и папа. В этом селе выросли я, мой брат и сестра. Выросли, закончили школу и разлетелись в разные стороны. Мама и папа, как это почти всегда бывает у людей и птиц, остались в опустевшем гнезде-доме вдвоем. Старели. Бодрились. Не сдавались. Вели хозяйство. Имели корову, пару свиней, кур. Огородничали. Как и раньше, сажали пятнадцать соток картошки. Для мамы, папы и даже для их живности картошки, собранной с пятнадцати соток, хватало с избытком и даже переизбытком. Однако сокращать площадь огорода они не хотели, а лучше сказать, не могли. Это означало бы отступление, отступление от границ того мира, в котором все мы жили раньше. Человек стареет, мир его сжимается, сужается. Это известно и понятно всякому, особенно тому же стареющему человеку. Но чем сильнее сжатие или сжимание мира – тем сильнее сопротивление человека. Эта борьба продолжается долго. Порой очень долго. Но, увы, к сожалению, к великому сожалению, никогда не заканчивается победой человека.
– Будет возможность, приезжай. Поможешь выкопать картошку. Не бросать же ее в земле. А мы с мамой не справимся, – раздался в телефонной трубке глуховатый грустный голос отца.
До этого звонка мои родители никогда не обращались ни ко мне, ни к брату, ни к сестре за помощью. Бодрились. Не сдавались. Держались…
Екнуло сердце.
Взял отпуск.
И вот я сижу на перевернутом вверх дном старом цинковом ведре и смотрю на широко распахнувшийся передо мной мир, наш мир, именно так – наш: мир моих родителей и родителей моих родителей, мир моих брата и сестры, мир наших соседей, односельчан, мир, принадлежащий всем и никому.
Внизу – река. В ее воде отражаются желтые кустики ивняка. Кусты невысокие. Отражения короткие. Издали кажется, что река течет окантованная золотом. От этого синь воды кажется еще ярче, глубже.
За рекой темно-зеленые, покрытые сосновыми чащобами сопки. В детстве мы часто ходили к этим сопкам кататься на лыжах. Реку переходили по потрескивающему под лыжами льду. Иногда лед покрывал снег, и тогда идти по нему было совсем не страшно. А вот когда снега не было, идти над черными глубинами даже по толстому льду было жутковато.
Перед тем как ступить на лед, несколько минут толпились на берегу, нарочито медленно подтягивали лыжные крепления, подкреплялись рубиновыми ягодами шиповника. Шиповника было много. Замерзшие ягоды держались на колючих кустах до весны и до весны хранили в себе сладкий душистый густой сироп.
Надо мной, над моим-нашим миром – солнце. Не такое большое, как летом, но зато не размытое, не разомлевшее от жары, а четкое, круглое и яркое – сентябрьское солнце, излучающее ровное, спокойное тепло и всепроникающий свет.
