Полагаться на случайную рыбацкую удачу было рисково всегда, даже в самые урожайные на рыбу годы. А тут еще и река-кормилица, спасавшая нас от голодухи в самые трудные военные и послевоенные годы, изрядно обезрыбела. Видимо, она, как и люди, много, сверх меры много поработавшие, устала, поизносилась, подутратила живородные силы, для восстановления которых требуются покой и время. Вполне вероятно, именно тогда и родилась живущая поныне пословица, во многом верная, хотя слегка царапающая рыбацкое самолюбие: «Утковать да удить – ужина не будет». Еще, считай, вчера нас, рыбаков, уважительно называли добытчиками и кормильцами, и вот тебе на – намек на нашу несостоятельность. Не знаю, как насчет утковать, не утковал. А вот в защиту рыбалки мне хочется сказать. Нельзя все на свете оценивать количеством добычи. Тот, кто хотя бы в детстве удил – сидел на вечерних и утренних зорях над удочками на берегах рек и озер, бродил по рыбацким тропам, ночевал у рыбацких костров, – всю жизнь будет тосковать по уженью. По лепету воды ночной реки, по зеленому свету притуманенной луны, по зовущему в загадочную неизвестность блеску далеких звезд, по неспешным, доверительным разговорам с друзьями-рыбаками.
Я уже говорил о том, что, хотя рыбалка и сблизила нас, особой близости, а значит, и долгих доверительных разговоров у меня с Герасимом Петровичем Тимошевским было немного. Да и о чем вести разговоры фронтовику, прошедшему, пропахавшему войну, с подростком, дальше Курумнинской курьи не бывавшим? О войне? Но о войне фронтовики с пацанами только в кинофильмах да книжках рассуждают. В первые мирные, послевоенные годы люди о войне вообще мало говорили. Осточертела она всем, поизранила всех пулями, осколками, холодом, голодом, утратами родных и близких… К тому же для долгих, доверительных разговоров нужны свои условия, своя обстановка. Одно дело, когда ты рыбачишь с друзьями-пацанами, ночуешь у одного костра, паришься-греешься в одной «бане».
Что такое «баня» и как в ней «парятся»? Да-да, теперь о таком способе согреваться в морозные весенние и осенние ночи многие рыбаки даже не слышали. И палатки у них, и спальные мешки, и куртки такие – ложись на льдину, не замерзнешь. А в пору нашего детства этот способ знали все. Отвлекусь. Расскажу. Авось пригодится.
Разожжем на сухом песке костер. Пошире его разложим. Костер прогорит, песок накалит. Головешки в сторону отодвинем. Ветками угольки сметем. Травы, ветоши, таловых веточек нарвем, настелем на горячий песок. Куртки, стеженки снимаем, в одних рубашках ложимся на траву, а куртками, стеженками укрываемся. Все. Теплынь. Благодать. А уж трава распаренная пахнет – голова кружится. Все цветы увядшие, все листочки как будто заново расцветают, распускаются. Тепло долго держится – и вздремнуть успеем, и наговоримся вволю. Когда с другом рядом на одной «перине» лежишь, одним «одеялом» укрываешься, одним духом травяным дышишь, на одни звезды небесные лучистые смотришь – никаких тайн, секретов от друга не бывает.
Мы с Герасимом Петровичем в одной «бане» не грелись, не «парились». Он, бывало, у своих сетей, у лодки, а то и в лодке при хорошей погоде ночует. Я – у своих переметов, удочек. Подойдем иногда друг к другу, чаще я к нему, перемолвимся десятком слов и снова – по своим местам. А десяток слов обычно о той же погоде, о рыбе: как в сеть идет, клюет – не клюет. Никогда я его о взрослых делах, о жизни не спрашивал. Что он делал до войны? На каких фронтах воевал? В каких странах побывал? Чем занимается сейчас, кроме рыбалки?.. Ни разу, честно признаюсь, не спросил, не поинтересовался.
Жалею об этом? Теперь, когда внимание к фронтовикам, к истории войны усилилось и усиливается, – да. С болью признаюсь: эти вопросы я не задавал даже отцу. Почему? Не знаю. Не знаю… Мои сверстники, как нас сегодня называют, «дети войны», наверняка тоже помнят: и через десять, через двадцать лет после ее окончания о войне говорили, вспоминали неохотно и редко. Слишком больно она болела в каждом из тех, кто пережил, перенес ее. Слишком много было ее в наших сердцах, в нашей памяти. В раненых сердцах. В горькой памяти. Не погасла, не зажила, не выветрилась из наших сердец, из нашей памяти война и сегодня.
Болят руки, ноги моей жены, бабушки уже взрослых внучат. Не от старости болят. От войны болят. Чуть не с младенчества болят. Ребенком была в оккупации. Горели белгородские села. Горела земля. Мать матери моих детей на детских самодельных саночках возила дочку и сына из села в село – спасала от фашистов, от бомбежек, от пуль и снарядов – спасала от смерти. В снегу и ледяной грязи вязли саночки. Сутками, неделями не просыхала на детях одежда и обувь… Спаслись. Выжили. Но всю жизнь у жены «ломало» к непогоде – а затем и в погожие дни – руки и ноги. Болели суставы. Война покусывала сердце, напоминала о себе памятью о погибшем от фашистской пули отце…
И так у всех. И так везде. И так будет еще долго, долго.
