Да, молодые не слишком-то восприимчивы к предлагающимся позитивным программам, но это нормальная черта всякой самостоятельной молодости: по крайней мере, молодости того типа, который характерен для евро-американских культур и сущность которого—отталкивание от моделей жизни, заготовленных прежними поколениями. То есть разлад, отторжение, нонконформизм (тоже отыгрываемый по определенным правилам, одно из которых — скука). Молодые в нашей "инновационной" по самому своему устройству культуре неизбежно должны пройти через эту пустыню неотождествления. Потом они прекрасно выработают свои модели отношения к жизни и адаптируются во многих старых, как это случалось уже на протяжении многих поколений. Так что это даже по самому большому счету не проблема.
Скука — форма недоверия: одной из благороднейших позиций в европейской культуре. Скучаем — значит, не покупаемся слишком легко на готовые обманы и заготовленные впрок рецепты самообманов.
Все-таки даже такая (старая, изношенная, обезбоженная, полная тупиков и ошибочных решений) культура, как наша, не сводится ни к узко понятому рационализму с узким самим по себе прагматизмом, ни к разочарованиям и усталостям. О смыслах собственной скуки она тоже кое-что знает.
Первые известные нам устойчивые черты культурной формы скука приобрела в поздней античности и существовала в этом качестве на протяжении всего Средневековья, будучи известной под именем acedia или accidia: латиняне именовали так "лень" или "вялость". У родоначальников нашей культуры — древних греков, если верить словарям, специального слова для "скуки" не было, хотя были и "праздность", и "невозмутимость", и "равнодушие". Не скучали древние греки на обшекультурном-то уровне.
Все-таки понятием скуки, хоть сколько-нибудь сопоставимым с ныне действующим (а пожалуй, что и самим явлением), мы обязаны христианству. Впервые слово acedia получило смысл, отличный от античного и куда более интенсивный, в IV веке по Рождестве Христове в устах отшельников, обитавших близ Александрии. Одолевавшая их в полдень будто бы беспричинная невыносимая тоска была осознана как состояние демонической одержимости. В этом качестве ее впервые описали Эвагрий Понтийский (346 — 399) и Иоанн Кассиан Римлянин (360 — 435). Полуденные демоны, по их словам, внушали монахам нестерпимое отвращение к избранному пути, тоску по жизни до пострига с ее мирскими радостями, соблазняли оставить келью и уйти куда уголно, лишь бы спастись от тоски. Это-то представление о "скуке" вкупе с именем и унаследовали Средние века.
Если у нас, людей эпохи психологии, скука скорее психологична, то acedia Средневековья — связывавшаяся с безразличием и праздностью — была понятием прежде всего моральным. В переживании этой неблагодарности Творцу и отказу от душевного труда человек считался виноватым и был обязан его преодолевать.
Люди Возрождения с их вкусом к натуралистическому видению мира предпочли именовать известную им разновидность скуки "меланхолией". То была уже не вина души, а болезнь тела; как таковую ее следовало лечить. Но, по сути дела, все было куда сложнее: тогда же слово "меланхолия" стало насыщаться и смыслами мудрости — более глубокого, чем у человека с незамутненной душой, чувствования мира с его тщетой, суетой, обреченностью. Горькой мудрости.
"Невыносимее всего для человека, — писал, едва забрезжило Новое время, Блез Паскаль (1623 — 1662), — полный покой, без страсти, без дела, без развлечения. Тогда он чувствует свое ничтожество, свое одиночество, свое несовершенство, свою зависимость, немощь, пустоту. Немедленно из глубины души поднимается скука, мрак, горесть, печаль, досада, отчаяние".
Так Паскаль описывал осознание (скорее, переживание) человеком того, что такое он собой представляет (в какой степени не представляет ничего) без Бога; того, что все дела, развлечения и удовольствия, за которыми не устает гоняться человек, — бесконечное бегство от того, чтобы взглянуть в глаза реальности (Реальности).
"Единственным средством, утешающим нас в наших горестях, — говорил он, — служит развлечение, но в то же время в нем и величайшая беда наша, потому что оно, главным образом, и мешает нам думать о себе. Не будь его, мы жили бы в скуке, а эта скука побудила бы нас искать более верных средств от нее избавиться. Но развлечение услаждает нас, и с ним мы нечувствительно доживаем до смерти".
