Как-то быстро забылись паскалевские размышления. Словно он это говорил где-то если и не в стороне от главной дороги европейского развития, то по крайней мере на ее обочине. Европейская мысль и европейское чувство двинулись совсем другими путями.
Англичанин Роберт Бертон (1577 — 1640), автор "знакового" для своего времени труда "Анатомия меланхолии" (1621, до 1651 года — аж шесть изданий), давший первое энциклопедически въедливое описание и душевных, и общественных истоков этой "елизаветинской болезни", признавался: "Я пишу о меланхолии, дабы избежать меланхолии. У меланхолии нет большей причины, чем праздность, и нет лучшего средства против нее, чем занятость".
"Человек, — ворчал Иммануил Кант (1724 — 1804), — это единственное животное, которое должно работать". Работать, работать, чтобы исцелиться от пустоты и скуки — "медленной смерти", в которой он испытывает презрение или отвращение к собственному существованию. Работать не с прагматическими целями — с самыми что ни на есть экзистенциальными: заполнив время содержанием, спасти душу от распада. Все-таки "человек ощущает свою жизнь через поступки".
С тех примерно самых пор европейский человек все работает, работает, работает... тем более остервенело, чем менее это его спасает от невыносимой скуки.
(Счесть ли случайным, что в русских памятниках письменности "скука" с ее производными раньше петровской эпохи не встречается? Ох, велик соблазн предположить, что как вступили мы в общеевропейское Новое время с его ценностями новизны и достижения, так и заскучали...)
Есть и другие точки зрения на скуку, правда, более редкие. Одну из них высказал в последние часы затишья перед историческими катаклизмами рубежа веков Иосиф Бродский. "Когда вас одолевает скука, — говорил он в 1989 году молодым американцам, выпускникам колледжа в Дартмуте, — предайтесь ей. Пусть она вас задавит; погрузитесь, достаньте до дна... Она представляет чистое, неразвеяенное время во всем его повторяющемся, избыточном, монотонном великолепии. Скука... — это ваше окно на бесконечность времени, то есть на вашу незначительность в нем... "Ты конечен, — говорит вам время голосом скуки, — и что ты ни делаешь, с моей точки зрения, тщетно". Это, конечно, не прозвучит музыкой для вашего слуха; однако ощущение тщетности, ограниченной значимости ваших даже самых высоких, самых пылких действий лучше, чем иллюзия их плодотворности и сопутствующее этому самомнение".
Бродский стоит едва ли не особняком среди наших современников, придавая скуке смысл, сопоставимый с тем, что был когда-то у Паскаля. По существу, религиозный. Только без религиозных импликаций, которые в их подлинном виде требуют слишком уж большого напряжения и не каждым могут быть восприняты. Поэтому-то, обращаясь к аудитории широкой и разнородной, поэт заменяет имя Бога одним из доступных его иносказаний: именем Времени.
"Ибо скука — вторжение времени в нашу систему ценностей. Она помещает ваше существование в его — существование — перспективу, конечный результат которой — точность и смирение".
Скука — обнажение корней бытия: чистых, ничем не прикрытых. Требуется мужество, чтобы это выдержать, не убегать от этого — какое-то время — в деятельность. (Та с ее целями — своего рода эскапизм, тем надежнее действуюший, что имеющий в нашей культуре очень уж высокий статус.) Скука — переживание вторичности всех человеческих смыслов, неизбежной условности и ограниченности всех наших дел. Именно поэтому жить в ней нельзя — и именно поэтому в нее время от времени необходимо возвращаться.
Скука нашего времени — тоска по позитивной цельности. И значит, в конце концов, стимул ее выработки. К тому, чтобы — как писал Паскаль — "искать более верных средств" к тому, чтобы избавиться от скуки.
Кроме того, наша скука (одно из самых расхожих имен которой — "делать нечего") — это выход за пределы европейских (нововременных, прагматических, целеориентированных) парадигм отношения к жизни и к миру. По крайней мере, возможность взглянуть хоть немного со стороны на все эти парадигмы, модели, предписания, правила и цели, которые мы сами себе и задаем. Задуматься о том (еще лучше — почувствовать, это действеннее), что мы ведь только и делаем, что навязываем смысл и миру, и самим себе. Услышать смысл (или досмыслие) мира самого по себе, до всех наших "позитивных программ", мир, как правило, терзающих и всегда, неизбежно, частичных по отношению к нему.
