Безусловно, полет задумывался как очередная демонстрация достижений лучшей в мире советской техники и безграничных возможностей людей Страны Советов, в данном случае женщин.
Прежде всего нужно сказать, что самолет ДБ-37бис конструкции Павла Осиповича Сухого (он работал тогда в КБ Туполева), выбранный для этого перелета, проектировался как дальний бомбардировщик и поэтому получил индекс ДБ-2. Эта машина с полным запасом горючего могла преодолеть без посадки расстояние примерно в 7,5 тысяч километров и почти идеально подходила для дальних перелетов. Но, быть может, самым важным моментом явилась одна конструктивная особенность этого самолета, которая впоследствии сыграла весьма драматическую и чуть было не роковую роль. Дело в том, что члены экипажа имели совершенно автономные кабины, отделенные друг от друга перегородками. В результате чего общение между ними осуществлялось. при помощи записок, посылаемых по пневмопочте! Правда, между штурманом Расковой и командиром корабля Гризодубовой было маленькое окошко, через которое можно было просунуть кисть руки с записочкой. А вот второй пилот Полина Осипенко и штурман Марина Раскова общались только пневмопочтой. Записки на тонкой бумаге закладывались в металлический патрон, который помещался в алюминиевую трубку. Затем отверстие закрывалось, и вручную накачивался мех. Качать приходилось до тех пор, пока на панели приборов не зажигался сигнализатор о том, что почта дошла до соседки по кабине! Сейчас даже трудно представить себе такую систему «межкабинного» общения членов экипажа!
Здесь уместно поведать и о возрасте пилотесс. Ведь самой старшей из них, Полине Осипенко, был 31 год! 28 — Гризодубовой. А Марина Раскова и вовсебыла лишь 26 лет от роду! И вот эти замечательные девчонки вступили в нешуточную борьбу — и с техническими проблемами, и со стихией.
А начались эти самые проблемы на подлете к Красноярску, когда появилось обледенение. К наступающей ночи оно стало угрожающим, что вынудило Гризодубову набирать все большую высоту. После преодоления 5000 метров самолет попал в мощные кучевые образования холодного шквалистого фронта. Началась очень активная болтанка, вызывавшая тревогу у членов экипажа. Приходится забираться все выше и выше — только на семи с половиной тысячах метров удается пробить ночные облака. Полет продолжается. В 20 часов 21 минуту по московскому времени Раскова, находясь в кислородной маске, открывает потолочный люк. Ледяной поток воздуха пронизывает ее, однако штурман производит необходимые наблюдения и астронавигационным методом определяет координаты самолета.
А после прохождения Красноярска ситуация и вовсе резко усугубляется. Отказывает бортовая радиостанция, и теряется связь с землей. Далее накатываются навигационные сложности — отказ радиокомпаса, из-за чего не удается точно выйти на привод, специально установленный у северной оконечности Байкала, в местечке Душкачан. Ночное небо вновь закрыто облаками. Широкое остекление штурманской кабины покрылось льдом, что не позволяет Расковой даже попытаться увидеть наземные ориентиры. Хотя сложно представить, что в сумеречных или ночных условиях можно визуально определиться по земной поверхности, да еще в ситуации, когда местность под крылом весьма малонаселенная, то есть никаких искусственных ориентиров быть не может. Тем не менее Марина решается вновь открыть люк, дабы уравнять температуру наружного и внутрикабинного воздуха в надежде на то, что это позволит очистить стекла от льда и все же сориентироваться. Температура в кабине снижается до минус 36 градусов! «Вокруг меня в кабине лед и иней. Я сама, как Дед Мороз, вся покрыта инеем», — писала впоследствии Марина Раскова в своей биографической книге «Записки штурмана». Стекла чуть очищаются, но увидеть землю так и не удается — внизу сплошная облачность. В этом неведении проходят ночные часы. Но и рассвет не приносит облегчения.
«Внизу, в глубоком ущелье, куда не проникли лучи солнца, лежит густой низкий туман. Он скрывает от штурманских глаз нанесенные на карту реки, по которым штурман мог бы ориентироваться. Снова слепой полет. Живописные снежные вершины ровно ничего не говорят: горы, да и только. Таких гор в Забайкалье сколько угодно...»
