– Дура! А коль он придушил бы ребят, ты не думала?
– Да як же он придушит, он же ж батька ваш! Не со злости он, а страдает там, в аду, за грехи свои. Он же так, побаловался… Не ходи, заклинаю! – и мать бухнулась на пол, схватилась за колени.
– Дважды дура! Якой, к бесам, батька? Батька в Пекле мучается, а тута в погребе нечистый висит. Кожу его, як маску, натянул и куражится. Изгоню я гэту тварь. Эх, забыл совсем…
– Дема, не ходь туды!
Он отстранил мать и прошел на кухню, к сеням, где находился люк погреба. От шума проснулась Аришка, спросила сонно:
– Ма-ам, чагой-то тут?
– Тише, тише, спи, доча, – прошептала мать, с некоторым испугом глядя в спину быстро повзрослевшему сыну. На кухне под ногами вертелся Захарка с блестящими от возбуждения глазами.
– Гэта шо, мы зараз к батьке по́йдем?
– Ша, молодежь, не суйся! Никуды ты не по́йдешь!
– Ну, Дема, ну покажи, я помогу! – заныл младший брат. – Я блытать не буду, честное октябрятское! Он мине тоже придавить хотел.
– Помочь хочешь? – задумчиво спросил Дема. – Лады, браток. Рябину знаешь, что у дороги растет?
– Да, тольки ягоды мы усе ужо того… – потупился Захарка.
– В общем, возьми ножик, наруби мне листочков, да покрупнее, ну и ягоду хошь одну – сухую аль гнилую, а я тут покуда чаек заварю.
Радостный, Захарка убежал выполнять поручение. Со вздохом Дема присел на табурет, зажег керосинку, чтобы вскипятить чаю. В дверях появилась матушка – она смотрела на сына, как на чужого. Аришка, кажется, вновь уснула.
– И ты прибьешь его? – осторожно спросила мать.
– Не прибью, – буркнул зна́ток. – Взад отправлю, откуль явился. Они осины да рябины на дух не переносят.
– Демушка, а ты правда…
– Шо «правда»?
– Ну, ты правда колдун, як кажут?
– Кривда! – зло ответил он, и мать согнулась от ответа, будто от удара. – Ты шо, мать, не зразумела яшчэ ничога? Як же ж, думаешь, я в лесе-то выжил? Половину партизан постарше уж выловили да перевешали, а мне пятнадцать годков всего. И не колдун я, а зна́ток! Зна-ток!
– Прости, сына… Чайку сделать? На стол, может, собрать…
– Только чай! – отрезал Дема; смягчился, увидев дрогнувшие плечи. – Мам, ты тоже прости мине, я ж не со зла…
– Ой, да ладно, давай-ка я покушать приготовлю, сынок! – Она засуетилась на маленькой кухоньке, загремела посудой. – Я ж не в обиде, ты не подумай! Ну дура я, и впрямь. А гэту погань давно изгнать треба было, хотя бы попа в хату покликать или Купаву ту же. Помнишь, як она нам с коровой помогла?
– Отож… Я ж посля той коровы к ней в ученики и попал.
Дема совсем по-взрослому достал из кармана табак, бумагу и принялся скручивать самокрутку, впервые в жизни не стесняясь матери. Спросил:
– Мам, скажи-ка мне лепш, шо гэта за тварь такая ходит? Мне знать надобно, прежде чем в погреб лезть. Как выглядит он? Иль ты не видала сама?
– Да як же… Видала, сынок… – с тяжелым вздохом мать присела на табуретку, сжимая тряпку в руках. Засвистел чайник на керосинке, Дема снял его и поставил кипятиться кастрюлю с водой. Приоткрыл форточку и закурил, пуская на улицу длинные клубы пахучего дыма.
– Ну и яким он тебе показывается?
– На батьку мордой похож. И яшчэ одним местом…
– Каким таким местом? – навострил уши юный зна́ток.
– Ох, зря я это сказала… – мать, к его удивлению, покраснела от стыда, отвернулась к столу – якобы огурцов нарезать.
– Не, мам, кажи уж полностью, раз почала такой разговор! Каким местом?
– Ну, елдой…
– Че-е-ем?
– Ты как ушел с дому, он мене звать начал. «Приходь, грит, ко мне, як раньше буде», – стыдливо прошептала мать, ссутулив плечи. – Домогается… А у мене давно мужика не было, ты пойми дуреху старую. Я ж постоянно все за-ради вас троих, все для детей! Ну и вот, коли я его в постель не пущаю, он Захарку с Аришкой душить и начинает. Обнаглел в край, ну не могу я кажную ночь, я ж не молодуха якая. Бывает, горилки ему поставлю, он наглыкается, на одну ночь угомонится, а потомо злой с похмелья… Словом, все як при жизни.
Дема едва не подавился дымом махорки и застыл с открытым ртом, пытаясь переварить такую информацию. В сенях хлопнула дверь, вбежал Захарка с полной горстью листьев и веток. Крикнул радостно:
– Во, принес! Можно мне конфету немецкую?
– Бери ужо, проглот… Что тут у тебе? Лады, сойдет. Ножик вертай.
– Держи. Куришь? – поморщился Захарка. – Курить вредно!
– Уроки не учить тоже вредно! Як война кончится, кто страну будет поднимать, а? Где инженеров, вучёных возьмем? Шоб усю алгебру знал, как в следующий раз побачимся, зразумел?
– Ла-а-адно, – Захарка закатил глаза.
Мать, обрадованная сменой темы, что-то готовила, резала, варила.
– Дема, а когда мы в погреб по́йдем? – спросил Захарка, сидевший рядом и едва не подпрыгивающий от нетерпения.
– Никуды ты не по́йдешь, охламон. Я сам все. Мам, кипяточку сюды плесни.
Мать налила горячей воды из чайника в кружку, где уже лежали размятые листки рябины. Дема окунул туда нож, помешал лезвием. Прошептал на нож короткий заговор – про сыру землю да про защиту от нечистой силы.
– Сынок, что ж ты без сахарку чай мешаешь?
