С кислым лицом Максимка вошел в кабинет литературы, занял место за последней партой у окна. Одноклассники рассаживались, но будто нарочно подальше от Максимки, сторонились его. В итоге вокруг его парты образовалось пустое пространство, словно он вшивый какой. Максимка вытащил из портфеля учебник литературы за шестой класс, открыл на случайной странице и угрюмо уставился в него, не видя расплывавшихся перед глазами букв.
Вошедший учитель кашлянул, привлекая внимание. Потер руку, перевязанную бинтом, и сказал:
– Здравствуйте, ребята!
Класс встал, приветствуя учителя. Тот продолжил:
– Садитесь-садитесь. Вы меня все хорошо знаете, я буду Петр Афанасьевич Землянин. Я вообще в колхозе роблю, но покуль побуду у вас учителем на замену. У вас сегодня по расписанию стоял урок немецкого, но ваша учительница, Гринюк Анна Демидовна, трагически скончалась. А Марья Николаевна, учитель литературы, приболела. Я пока вместо нее, так что… Кхм… Почтим память Анны Демидовны минутой молчания и начнем учиться, да?
Ученики опустили глаза, сложили руки на партах, застыли неподвижно. Еще один портрет Анны Демидовны стоял в углу, тоже весь обложенный цветами – на увеличенной фотокарточке она была запечатлена где-то в Минске, стояла, улыбаясь, на фоне памятника Ленину. Держала в руках томик Гейне, вся такая летняя и легкая, в одном из своих модных платьиц, которые всегда шила сама. Максимка подумал, какая же она была красивая, а потом невольно вздрогнул, вспомнив хруст, с которым клюка Демьяна пробила ей череп. Он увидел, как наяву, лепешку изуродованного женского лица. Ее, бедную, и похоронили-то в закрытом гробу. Вновь кашлянув, учитель на замену сказал:
– Кхм! Думаю, достаточно, – класс ожил, зашевелился, выдохнул. – А теперь давайте вспомним про классика ранней советской литературы, а именно про великого революционного поэта Сергея Александровича Есенина. Кхм… Прежде чем мы поговорим о его биографии, позвольте вам для начала зачитать мое любимое стихотворение из его творчества. Кхм… Вот, в общем. Откройте учебники на седьмой странице!
Читая по тетради, учитель взялся громко, на весь класс, декламировать стихотворение, от слов которого Максимка вжался в сиденье, пригнул голову, будто кто на него замахнулся. «Почему именно этот стих? Нешто у Есенина других нема?» Петр Афанасьевич вдохновенно читал:
Максимка склонил голову еще ниже – на него явственно что-то давило, точно на спину взвалили ранец с камнями. Оглянувшись через левое плечо, он понял причину. На том плече лежала длиннопалая черная лапа с ногтями-зубьями. И больше никто в классе ее не видел. Максимка поднял глаза – над ним возвышался жуткий Мытарь, пощелкивал своими ржавыми клещами, щерился уродливой мордой, покрытой от уха до уха желтыми человеческими зубами. Едва уловимый шепот вкручивался в мозг, как острый винт:
– Мы еще встретимся, знаткой, еще вспомнишь нас, еще обратишься… Я теперь всегда тут – на твоем левом плече. Не забудешь меня! – и растаял, превратился в тень от завядшего за лето фикуса. А учитель тем временем продолжал декламировать:
И, хоть тень и растворилась, шепот остался, клубился гнилым дыханием у самого Максимкиного лица:
– От судьбы убежал, но от Пекла не сбежишь. Сам придешь, сам вернешься, а мы подождем…
И вновь у Максимки нестерпимо заныли зубы, будто он выпил студеной колодезной водицы.
Поздно ночью у Максима Петровича прихватило сердце. Такого ни разу раньше не случалось. Для своих лет здоровье у него было богатырское. Другие-то после пятидесяти уже и по врачам ходить начинают, и таблеточки пить, и с алкоголем завязывают – только рюмку по праздникам, а он здоров как бык, подкову голыми руками гнет. Шутка ли – вырос в деревне, спортом занимался, никогда не выпивал особо, разве что махорку курил – и то самосад один. Наоборот, еще всех вокруг лечить успевал чаями да травками. Но тут сердечко прихватило так, что хоть вешайся, чтоб не мучиться. Киловяз сразу понял – неспроста. То не сердечко шалит, то весточку кто-то присылает. Да только от кого б ему такую весточку получить? Разве что…
