– Подойдет, нет?
– Подойде-е-ет, – прошелестела тварь, слизывая зубы длинным, похожим на кишку языком. – Знай теперь, Максимка, и на тебя теперь в аду есть твоя личная плеть.
– А гэта уж мы яшчэ побачим, да, дядька Демьян?
– Ага, – ошарашенно выдохнул зна́ток. Сухощавый тоже глядел во все глаза, даже рот забыл закрыть. А пекельный стал растворяться в воздухе, превращаться в черную дымку, которая тонкой струйкой вытекала в окно. Демьян был готов поклясться, что заметил в курящемся дыму несколько белых точек. Мытарь испарился.
– Ну-ка, залезай… – Демьян подал руку Максимке.
– Игыа! Тьфу! Игла! Иглу достань з подоконника! – крикнул Сухощавый.
Демьян осторожно вытянул загнутую ржавую цыганскую иглу с хищно блестящим острием. Та гнулась в разные стороны, все норовила прошить пальцы. Ухватив Максимку за ворот, зна́ток с легкостью втянул мальчишку в хату. Поставил перед собой, оглядел, спросил:
– Жив?
Тот кивнул, а через секунду получил такую оплеуху, что у Демьяна самого аж в ушах зазвенело.
– Дядька, за что?
– За дело! Ты, собака, куды полез? А ежели он бы тебя с собой забрал? Ты крещеный, нет?
– Ай, дядька, перестань!
– Крещеный, спрашиваю?
– Нет, дядько… Ай, больно!
– А ежели он бы тебя, некрещеного, самого в тот мешок посадил, а?
– Ухо, дядька, ухо…
– Хорош! – рявкнул Сухощавый. Пальцы Демьяна, выкручивавшие уже синее Максимкино ухо, ощутили укол, разжались. – Чаго его таперича поучать?
– Яшчэ раз…
– Да хорош, говорю, мальчонку кошмарить! – Хозяин хаты наконец поднялся с лавки, выпрямился. Выглядел он, прямо сказать, не ахти – казалось, будто кожу сняли с какого-то другого старика, повыше и побольше, а потом натянули на плюгавый, горбящийся скелет, и так получился Сухощавый. Серые, недобрые глаза сидели глубоко в черепе; один безбожно косил. – Чай ему до Пекла далеко, выдюжит еще как-нибудь…
– Ага, ты-то выдюжил, – ворчал Демьян. – Пошто Пеклу в долги влез? Хоть дельное чего?
– Дельное-дельное, – стушевался Сухощавый, пожевал губами. – Мазь он мне от радикулита носит. Вишь, разогнуться не могу…
– Нашел за чем бесов гонять…
– С мое скрюченный походишь – хошь в постелю с ними ляжешь. Хотя ты вроде и…
– Ладно-ладно, – спешно перебил его Демьян, – не до твоих болячек. Мы по делу.
– По делу? А шо, в дупу дорогу не нашли? – крякнул Сухощавый. – Ладно уж, коли выручили – выкладывайте, чаго у вас там.
– Кружку не потерял? – рыкнул зна́ток на Максимку. Мальчик спешно достал тару с червячком. Тот извивался и непрестанно матерился на своем червячьем языке. – Ну что, узнаешь? Твоя работа?
Сухощавый принял кружку – на тыльной стороне ладони расплылась синюшная наколка в виде вроде бы черта.
«Как есть киловяз», – подумал Максимка.
Старик склонился над кружкой; вывернул голову, чтоб взглянуть на червячка косящим своим глазом.
– Могучая гадость. Не абы как портили, со злобой, с ненавистью. Заморить хотели. Ни, я такого уж давно не вязал. Я-то чаго – корову спортить, или там шоб до ветру постоянно хотелось, а гэта… Тут смертию смердит.
– Снять сможешь?
Сухощавый пригляделся. Достал червячка, лизнул. Скривился.
– Не, такое не сдюжу. Уж больно крепкая хворь. Такая и меня прикончит, и от хозяина не отцепится. Не возьмусь. Тут уж тот снимать должон, кто портил.
– А вызнать, кто портил, можешь?
– Ну, Демьяшка, кабы не мальчонка – послал бы тебя знаешь куды… Эх, была не была.
Сухощавый выудил мозолистыми пальцами червячка, зажмурился и… закинул его в рот. Старика скрючило, он осел на пол. Под бледной кожей явственно перекатывалось что-то большое, черное. Максимка дернулся, запричитал:
– Дедушка, что с вами?
– Воды ему лучше набери – вон, в ведерке.
Максимка вернулся с кружкой холодной до ломоты в зубах водицы, а Сухощавого уже выворачивало на доски. Изо рта лилась серая, как сигаретный пепел, слизь. Оказываясь на полу, она не растекалась, а рассыпалась и проваливалась прямо насквозь, куда-то под землю.
Проблевавшись, старик вцепился в кружку и принялся пить жадными глотками. Осушив кружку, припал к ведру и еще добрые минуты три голодно лакал, пока воды не осталось на самом дне. Отвалившись от жестяного бортика, киловяз уселся прямо на пол, помотал головой. Проблеял хрипло:
– Крепкая хвороба. Крепкая. С кровью. С ненавистью. Гэта вам не понос недельный. Не снять тебе гэта, Демьян, никак. Кажи, хай гроб готовят. Не спасти…
– Да як же ж не спасти? Шо ж там такое-то?
– Самое дужное уроченье из всех, якие есть, – горько ответил Сухощавый. – Крепче ненависти не бывает, потому как из любви выросла. Не простое гэта проклятие, Демьяшка, а материнское…
– Вот табе и урок нумер раз…
Брови знатка сами собой сошлись над переносицей.
На обратном пути Демьян все больше помалкивал, чесал русую бороду, глубокомысленно хмыкал. Понемногу рассветало. Мелкая нечисть, вдоволь набегавшись и накуражившись, искала убежища в норах, под кустами и на крышах хат.
– Бачили, дядька Демьян? Эк драпанула! – попискивал восторженно мальчонка, провожая взглядом тощую шишигу. А следом принимался шумно зевать после бессонной ночи.
– Угу… – только и мычал тот в ответ, погруженный в мысли.
