— Погоди, Иван, не мельтеши, — Семен Ипатов тоже вскочил. — Мы твою веселую музыку с первого дня слушаем. А я вот что скажу. Устали мы — да! Надоело нам — да! Но все равно надо работать. И не так, как сейчас, а лучше!
— Семен прав! — подал голос Костя Петраков.
— Да что тут говорить.
— Как на дядю работаем!
— Порядка мало, а мы виноваты!
— Домой надо ехать! — это опять Скородумов кричит.
— Заткнись!
— Не хапай меня руками!
— Погодите, мужики, дайте Егору речь толкнуть, — это Басаров возник на сцене — босиком, в майке. — Зачем базарить, между протчим, когда всем ясно, что работаем мы плохо, если не сказать — хреново. Что у нас получается на нонешний день? Каждая смена два-три часа нормально идет, а потом шаляй-валяй. Прошу не гудеть, потому что оно так на самом деле. Вот тут, — Егор Харитонович потряс листовкой, — одно очень хорошее слово есть. Надо! И мы должны сказать себе, что надо — и никаких гвоздей! А чтоб вы не думали, что Егор треплется, так я вам говорю: если нужда заставит — Егор еще смену отработает. И отработаю, между протчим! А инженеру нашему товарищу Рязанцеву давно пора бы подумать насчет хорошей организации работы. Тебя зачем сюда направили? Руководить! Обеспечивать! Так ты берись и руководи!
«Спасибо, Егор Харитонович» — поблагодарил его Рязанцев, понимая, что хитрый Басаров готовит почву для объявления о новом распорядке работы.
Еще пошумели, покричали, поругались. Потом только снова поднялся Рязанцев.
— С завтрашнего дня, — заговорил он как о решенном, — работать будем в одну смену. Предлагается такой порядок. В шесть часов начинает первая группа. Три человека у пресса и двое на укладке тюков. Они делают ровно сто тюков, это двенадцать-пятнадцать минут. Затем к прессу встает вторая группа, потом — третья. Они меняются тоже через сто тюков. Пресс будет работать практически без остановки весь день. Чередование отдохнувших звеньев позволит все время держать высокий темп.
Наутро Егор Харитонович чуть свет убежал к прессу, понимая, что если в этот день по его вине будут остановки, тогда пиши — пропало, всякий интерес пропадет у людей.
В шесть часов к прессу собрались все, кому назначено здесь работать. Рязанцев волновался, словно сегодня ему предстояло сдать важный экзамен.
— Не дрейфь, Саша Иванович, — Басаров подмигнул ему и обратился к остальным: — Ну что, соколики? Работнем или не работнем? Молчанье — знак согласья. Тогда держи хвост трубой!
Пресс загрохотал, окутался облаком пыли. Закружил трактор, подгребая и подталкивая солому. Трое подавальщиков швыряли и швыряли навильники в ненасытную пасть. Двое оттаскивали и укладывали тюки. Сначала они вроде пушинки, потом тяжелеют и кажутся уже не соломенными, а каменными.
Тридцать тюков… Пятьдесят… Семьдесят… На четырнадцатой минуте пресс выплюнул сотый тюк, и новая смена взялась за вилы. А первая, сплевывая хрустящую на зубах землю, побрела к бочке с водой.
Они жадно напились и упали на ту же солому. Но минут через пять, когда напряжение спало, закурили и стали подтрунивать над Иваном Скородумовым. Тот уже использовал все способы, чтобы сачкануть. Теперь вот внимательно разглядывал какой-то прыщик на руке, показывал его всем и говорил:
— Вот, довели…
Временами из облака пыли выскакивал к воде Егор Харитонович, пребывавший в том состоянии, когда человек перестает чувствовать усталость. Из-под фуражки темными ручейками стекает пот, в глазах пылает шальное пламя. Напившись или просто постояв на чистом воздухе, Басаров снова кидался в пыль, как в огонь…
К двенадцати часам, когда Томка Ипатова привезла в термосах обед, почти вся свободная площадка позади пресса была завалена тюками.
— Ничего себе! — удивился Егор Харитонович, обойдя эту гору. — Могём же, черт нас побери!
— Ровно девятнадцать тонн! — сообщил Басарову Саша Иванович. — Представляешь, сколько к вечеру будет!
— Представить все можно, — изрек Егор Харитонович.
В этот день они напрессовали тридцать семь тонн.
На следующий — сорок одну тонну…
…Потом из далекого Хомутово приедут свежие люди и тоже начнут кочевать с поля на поле, нянчить на руках эту солому, грузить вагоны, ворчать, требовать замены, но все равно подниматься в пять часов и уходить на весь долгий день к прессу, считать не дни, а тюки и тонны.
Басаров останется на вторую смену.
Все, что есть в нем шалого, пустого, ненужного, грубого, будет перекрыто силой общественного долга. Но про долг Егор Харитонович вслух не скажет. Он выразится проще и понятнее:
— Ни хрена, выдюжу!..
…Потом прилетит Дубов, которому врачи категорически запрещают летать. У него будет еще один, самый тяжелый и самый неприятный и ему и Федулову разговор.
— Обманулся я в тебе, Мишка, — скажет Виталий Андреевич.
Дубов объедет владения, временно занятые уваловцами, и еще раз убедится, что как бы оно ни было, а люди работают, выкладывая всю силу, делают и то, что возможно, и даже то, что невозможно…