Не может, а вот случилось. Прошлой осенью выкопал Егор Харитонович возле дома новый колодец. На хорошую жилу попал: вода пошла мягкая, чистая, вкусная. Этим летом басаровский колодец стал единственным для всего края деревни, остальные начисто высохли. Все бы ничего, да кто-то возьми и скажи Егору, что не по уму сруб в колодце сделан. Басарову такое замечание, что острый нож. Страшно обиделся, а чтобы проучить соседей, приделал крышку на колодец и повесил большой амбарный замок. Клавдия от стыда в слезы, а Егор Харитонович только посмеивается и ждет от соседей покаяний. Но Пашка-то тоже заводной, в отца. Разбушевался, ломом выворотил замок, на кусочки изрубил крышку. Пока шел погром, Егор Харитонович трусливо прятался за баней. А потом мигом примчался, заорал:
— Чья работа!?
— Моя, — без робости ответил Пашка.
— А по шеям не хочешь? — предложил Басаров.
— Попробуй! — усмехнулся сын.
Клавдия тем временем, решив проучить Егора, набросала в отрепанный чемоданишко кой-чего и вынесла во двор.
— Вот, получай, Егорушка! — сказала она сквозь зубы. — Ступай, Егорушка, от нас.
— Это куда — ступай? — испугался он, понимая, что шутить с ним не собираются.
— Тогда иди по соседям, — предложила Клавдия, — и проси прощенья за свою дурь.
— Еще чего! — возмутился Егор Харитонович и так поддал ногой чемодан, что тот раскрылся и полетели по двору егоровы рубахи. Но скоро Басаров смирился, обошел весь свой край и покаялся в глупости.
Вот как оно было. Дойдя до Максимова хутора, эта история обросла множеством подробностей, вроде той, как прощался Басаров с детьми и горько плакал при этом.
Сильно подгадил себе Егор Харитонович; над ним смеялись и потешались, и только что-нибудь выдающееся могло восстановить прежнее отношение к нему хомутовцев.
…Свой покос Павел Игнатьевич начал неподалеку от хутора, на старых вырубках, где в толчее молодых березок медленно и трудно поднимаются сосновые посадки. Собравшись еще до солнца, старик вскинул на плечо литовку с граблями и пошел берегом озера на облюбованное место. Было еще прохладно и на удивленье тихо. В пустом небе одиноко кружила большая черная птица, поди узнай, что подняло ее в такую рань. Павел Игнатьевич видел эту птицу уже много раз — и все высоко в небе, то плавно скользящую по кругу, то лениво и редко взмахивающую черными крыльями. Только один раз он заметил, как было нарушено это кружение: коршун вдруг остановился на месте, сложил крылья и молнией ринулся к земле…
Добравшись до вырубки, Павел Игнатьевич поставил под куст красный термос с водой, выпростал из-под ремня рубаху, чтобы не стесняла движений, легонько почиркал бруском по жалу литовки. Глубоко вздохнув, он двинулся меж кустов и сосенок по едва приметным ложбинкам. Не смоченная росой редкая и мелкая трава пружинит под литовкой, норовит согнуться и тут же подняться.
Большой навык надо иметь дли косьбы в тесноте, где ни размаха нет, ни простора, да еще приходится то и дело сбивать растянутые меж сосенок густые паучьи сети. Высохшие болотины не дали нынче приплода комаров, и голодные пауки в избытке ткут свои ловушки, но мал их улов.
Вжик! Вжик! Вжик! Мелькает литовка, наклонясь, старик равномерно покачивается, с каждым взмахом чуть подвигаясь вперед. Прошел только три недлинных ряда, а рубаха на спине уже мокра, по лицу потекли соленые струйки пота, дышать стало трудно, из груди рвется тяжелый надсадный хрип.
«Не косарь уж, видать», — подумал Павел Игнатьевич. Бросив литовку, он подолом рубахи утер горячее лицо, напился, разбрызгивая воду по бороде, и сел передохнуть, примяв густой ягодник. Клубника нынче цвела сильно, белым-бело по всем полянам было, но завязь вся осыпалась, редко где держатся на тонких стебельках жухлые сморщенные ягоды. Резные листья ягодника подпалены жаром, кончики их стали коричневыми и сворачиваются в трубку.
Все это лето мает Павла Игнатьевича неотступно-гнетущее чувство вины перед миром природы. Откуда оно берется, почему такое ясное и жгучее? Может, от старости? — думает он. Подошел срок итожить прожитое, а заодно и на все, что окружает тебя, смотреть с единственной мыслью: все ли делал ты верно, не допустил ли чего такого, что потом, уже после тебя, отзовется бедой, неудобством или еще как.
Почему и отчего эта тоска, откуда она? И вина эта? Не совсем понимает, но догадывается старик. Раньше человек и природа двигались и развивались почти с одинаковой скоростью. Но вот человек рванулся и долго шел, сильный и стремительный, не оглядываясь по сторонам, не задумываясь над тем, вправе ли он перекраивать лик земли, лишь исходя из своего удобства, своего желания рубить там, где удобнее, пахать там, где приглянулось, копать там, где понравилось… Одна надежда, что вовремя остановился и оглянулся человек, устыдился, испугался, ужаснулся, покаялся, признал вину.
В лесу стало душно, слабый ветерок чуть колышет воздух, полный запахов и звуков — каких-то ослабленных, приглушенных, осторожных. Даже кукушка не заводит долгий счет, а обрывает его, едва начав.