Дубов рассказал о событиях этой ночи в пионерском лагере и, не дожидаясь новых вопросов, — о пожаре в райцентре, о положении в районе, о принимаемых мерах. Подал Гаврилову список, куда успел занести предварительные данные о разрушениях по каждому хозяйству. Все еще стоя посреди кабинета, Михаил Григорьевич достал из кармана очки с дымчатыми стеклами и блестящими дужками, стал читать, то и дело резко вскидывая крупную седеющую голову.
— Не преувеличено? — спросил он.
— Нет. Скорее наоборот.
— Твоим соседям тоже перепало, но не в такой степени… Семья большая осталась? У милиционера?
— Год как из армии, какая еще семья… Завтра похороны. Михаил Григорьевич, я должен быть здесь.
— Да, да… Конечно, — Гаврилов снял очки, стали видны набухшие веки: спать ему в эту ночь тоже не пришлось. — Отчет твой мы перенесем на следующее бюро. Поправляйтесь с делами, — тут только он сел, но не в кресло, а у стены, где выстроен длинный ряд стульев. — Материалы дадим. Подготовьте заявку, сколько чего нужно, — шифера, леса, железа, стекла. Строителей направим. Рассчитывайте так, чтобы за полтора месяца всем пострадавшим дать жилье. Да, да! В первую очередь жилье. Лично проследи, Виталий Андреевич, чтобы проволочек не было. По линии госстраха, собеса. А то найдется деятель какой, начнет гонять по инстанциям, забюрократит.
— Сделаем, Михаил Григорьевич. Этим Нырков занимается, все будет как надо.
— Ну хорошо, — Гаврилову не сидится, вскочил. — Наши товарищи уже прибыли. Здесь они без нас разберутся. Поехали по району.
— Кого взять с собой? — спросил Дубов, торопливо запихивая в папку бумаги, которые вдруг могут понадобиться.
— Вдвоем поедем, — ворчливо заметил Гаврилов и пошел из кабинета.
У «Лесной дачи» навстречу им попался длинный низко сидящий автобус, совсем не приспособленный к избитому проселку. В автобусе полно ребятишек, но они не галдели и не пели, как это всегда бывает.
У въезда в лагерь на поваленном дереве сидел окутанный махорочным дымом старик сторож. Заметив на машине непривычный белый номер, он поднялся и торопливо заковылял навстречу.
— Каво надо? — звонким голосом спросил он.
— Никаво, — ответил Дубов, выбираясь из машины. — Своих не признаешь, Кузьма?
— А! Теперя разглядел… С перепугу я, Андреич. Здравствуйте вам, — старик приподнял белый тряпочный картузик с надписью «Сочи», который никак не вязался с густой лохматой бородой. — Один я тута остался. Юлия счас последнюю партию повезла. Чё было, Андреич, чё было тут! Уж на что я по-всякому пуганый, и то душа с телом прощалась. Все, думаю себе, конец света наступил.
Оглядываясь по сторонам, Гаврилов заметил себе, что насчет конца света старик прав. Ураган налетел сюда со стороны озера, бил в полную нерастраченную силу. Домики покосились, завалились, а часть и совсем упала.
Гаврилов и Дубов пошли от машины. Кузьма тихонько спросил у шофера:
— Слышь-ко, парень, с нашим Андреичем — кто такой?
— Начальство, борода, угадывать надо. Это секретарь обкома.
— Мать твою! — начал было Кузьма, но осекся.
Он заковылял вслед. В разговор не лез, но слушал, прикладывая ладошку к уху. Только когда подошли к тому злополучному домику, Кузьма осторожно потянул Гаврилова за рукав.
— Слышь-ко? А все говорим — справедливая жисть. Один, наподобие меня, уже старее поповой собаки, изболелся в прах, а живёть. А тут молодой, здоровый, в силе… На тебе, одним хлопком. Справедливо? Нет, я не согласный!
Кузьма крутанулся на здоровой ноге и пошел прочь.
— Старик-то прав, — сказал Гаврилов. — Он кто?
— Из соседней деревни, сторожит здесь. На собраниях любит выступать — спасу нет. Но не заговаривается.
Вид разрушенного лагеря сильно подействовал на Гаврилова, хотя он и знал, что можно увидеть после бури.
— Лагерь заново отстроим, — как-то издалека донесся до него голос Дубова. — Назовем его именем Юрия Решетова.
— Да, да, — отозвался Гаврилов. — Совершенно справедливо.
Дубов почувствовал, что Михаилу Григорьевичу хочется побыть одному — хотя бы несколько минут. Под тем предлогом, что надо бы расспросить кой о чем сторожа, Виталий Андреевич направился к лагерным воротам. Мысленно поблагодарив его, Гаврилов неспешно прошелся до берега, сел там на обточенный водой темно-коричневый камень. У самых ног колышутся пухлые клочья белой щелочной пены, разваливаются с легким шипением, но с набегом новых волн опять вспучиваются.
