— С шефами он, кажется, разумно поступил, — сказал Гаврилов. — Мы часто увлекаемся только внешней стороной. Послано на село столько-то тысяч… Может, они не нужны, все эти тысячи? Или ты не согласен?
— Отчего же…
— Мне об этом Глазкове говорили как о перспективном. Не завянет он тут? — еще спросил Гаврилов, пытливо поглядывая на Дубова. — Или бережешь куда?
— Натаскиваю пока, — уклончиво и с неохотой ответил Виталий Андреевич и заговорил с шофером, указывая тому дорогу: — Теперь налево и по проулку. Вон к тому дому… На всякий случай заглянем в контору, хотя навряд ли кто там есть.
Глазков был в конторе. Суровых гостей (не праздное же любопытство погнало их в такой день по району) он встретил на крыльце, провел в кабинет.
— Напоил бы, Алексей, а то есть хочется, — сказал ему Дубов. — У тебя всегда запас минеральных вод.
— Напоим и накормим. Садитесь, пожалуйста, я сейчас.
Глазков принес несколько бутылок, разлил пузырящуюся искристую воду по стаканам.
— Ничего себе живешь! — заметил Гаврилов, оглядывая кабинет и заодно и хозяина. В его голосе Алексей уловил иронию, насторожился по свойственной почти всем молодым руководителям привычке больно реагировать на мелкие, несущественные замечания.
— А как надо жить? — тут же спросил он.
— Всеобъемлющий вопрос, — усмехнулся Михаил Григорьевич. — Не сердись, будь добр.
Гаврилов снял очки, и Алексей с удивлением заметил, что рядом с ним сидит уже другой человек — уставший, сморенный жаром и дорогой, обремененный заботами и просто любопытный.
— Отец тоже не так давно пытал меня: по достатку ли кабинет, — заговорил Алексей. — Пришлось объяснить ему, что это просто необходимо для укрепления председательского авторитета.
— Что ж, пояснение вполне разумное. Кто возрастом берет, а кто и шиком. — Гаврилов все еще изучающе разглядывал Алексея и вдруг разом сменил тон разговора и стал человеком, привыкшим часто и строго спрашивать: — Дела как, председатель? Сено сберег или тоже в чистом поле оказалось?
— Уцелело. Я бы и не догадался, может, да Лаврентий Родионов сообразил.
— Погоди, это какой Родионов? — оживился Михаил Григорьевич. — Если комбайнером работал, то я должен его знать.
— Он самый, — подтвердил Дубов. — Теперь главный колхозный мелиоратор.
— Однажды уел он меня по высшему разряду, — засмеялся Гаврилов. — Затеял я с ним у комбайна разговор, блеснул красноречием. Забыл, что ему в поле и минута дорога. Он и напомнил. Впрочем, повторять не буду.
— Когда буря началась, — рассказывал Глазков, — он как раз мимо фуражного двора ехал. Мигом народ собрал. Бревна на стога затащили, тросами и веревками затянули. Маленько разворошило, правда, но уже прибрались.
— Это хорошо. А деревню сильно потрепало? — уже о другом спросил Гаврилов.
— Максимову хутору конец пришел. Направил туда бригаду, человек двадцать. Маленько подлатают. Чтоб до осени пожили, пока новые дома не сдадим. А кому есть куда приткнуться, тех сейчас развозят.
— Значит, будем считать, что испытание ураганом выдержали? — подвел итог Гаврилов.
— Ну, главные испытания еще впереди, — напомнил Дубов.
— Это точно, — согласился Гаврилов. — Куда повезешь нас, председатель, что покажешь?
— Можно на камыш. Там и пообедаем у косарей, если не возражаете, — предложил Алексей.
— Я согласен, — Гаврилов поднялся. — Ты как, Виталий Андреевич?
— Вполне.
Спускаясь по лестнице, Дубов шепнул Алексею:
— Ладно, хоть у тебя порядок. А то опозорился я с Матвеем.
…Большое озеро, забросав берега ворохами тины, успокоилось после бури и колыхалось лишь легкими волнами.
Кормозаготовительная бригада Басарова уже работала. В зарослях камыша стрекотали две косилки, еще одна лодка, оборудованная волокушей, доставляла кошенину к берегу. Там тарахтел погрузчик, наваливая мокрый камыш в тракторные тележки и автомашины. К шуму моторов примешивался заполошный крик Егора Харитоновича. В мокрых штанах, облепленных тиной, в грязной рубахе, обросший, он походил на болотного лешего. Егор Харитонович то распоряжался на берегу, то подменял кого-нибудь в лодке, но и оттуда доносились его команды, на которые большей частью никто не обращал внимания. Каждый знал свое место и дело.
Получая от Глазкова благословение на бригадирство, Басаров не удержался, чтобы не высказаться.
— Вот, между протчим, что значит около начальства ошиваться! Это не Саша Иванович рекомендовал меня? Мы теперь с ним такие друзья — водой не разлить. Женить хочу его. Нечего холостяком бегать, пущай растит молодое пополнение… А на бригадирство я вполне согласен. Руководить — не работать. Ручки в брючки — и пошел.
Ручки в брючках были у Егора Харитоновича, пока из конторы выходил. А потом вкалывал. Рядовые — смену, а он, как руководитель — две смены. После недели бригадирства Басаров явился к Глазкову и ударил фуражкой об пол.
— На хрена попу гармонь, а Егору — высокий пост? — спросил он и сам же ответил: — Не согласен ишачить!
Глазков уже приноровился разговаривать с Егором в минуты буйства.
