Вспышка, вспышка, вспышка. Старенький пленочный фотоаппарат жужжит и клацает. Кинчев для надежности запечатлевает труп и на камеру своего мобильного, осторожно переступая через толстые книги, в беспорядке валяющиеся на полу.
Огромный шкаф отодвинут в сторону. Фотографируется освобожденное от его тяжести тело Ярыжского. Осторожно извлекается из окоченевшей руки длинный кухонный нож. Понятые — Надя Щукина, Боря Тур, Дима Дука — дышат глубоко и глядят круглыми глазами.
Следственная бригада торопливо и деловито делает свое дело.
Ольга Ярыжская заламывает руки, хватается за виски, пытается пить воду, поданную ей в высоком тонком стакане.
— Поверьте, я… Я… Я не могу говорить! Неужели вы не понимаете?! Мне плохо! Мне очень, очень плохо! Верните мне телефон, я позвоню моему адвокату.
— Я сам ему позвоню, — не теряет присутствия духа и леденящего душу спокойствия Кинчев. — Он в Барвинковцах, ваш адвокат?
— Нет, в Киеве.
— Насколько я помню, после предыдущих убийств вы не обращались к нему за помощью?
— Тогда жив был мой муж! Он все решал. А теперь его… Господи, что мне теперь… Что мне теперь делать?
— Рассказать, что произошло.
— Я не могу… Не могу сосредоточиться. Врача! Мне плохо!
Леся Монтаньоль зажимает рот носовым платочком. Чисто белым, обшитым тонким кружевом. Широко распахнув глаза, глубоко дышит.
— Воды? — сочувственно предлагает Николай Власенко.
Она отрицательно качает головой:
— Нет… Спасибо… Сейчас пройдет… У меня бывает так… Иногда… Когда… Ой!
Она снова вся содрогается в мелких конвульсиях, стараясь перебороть новый приступ тошноты.
Огни фонариков снуют вокруг особняка, в них кружатся неторопливые густые хлопья. Никаких следов не видно на свежевыпавшем снегу. Следы самих сотрудников милиции тают под покровом снежинок в течение четырех-пяти минут.
— Глупостями мы занимаемся, Миша, если тут кто-то и проходил… Ничего не осталось.
— А если помимо следов?
— Что, например? Помимо следов-то?
— Не знаю. Окурок, перчатка, даже документ какой-нибудь, в спешке утерянный.
— Ох, студент! «В спешке». Если это тот же фрукт работал, который девушку и охранника… на тот свет отправил, так он, похоже, никого не боится и спешить не станет. И следов не оставит. Даже окурка. А если и бросил где, то найди, попробуй! Пошли в помещение, нечего тут зря…
Кинчев сидит напротив Ярыжской в ярко освещенном кабинете ее супруга.
— Если вам самой трудно, я помогу вам, Ольга Владимировна. Вы перед смертью мужа находились в зале? Рядом с библиотекой?
— Да…
— Дверь была открыта?
— Да…
— Но обычно она закрыта?
— Да…
— Почему не закрыли на этот раз?
— Не знаю… Поверьте, я не могу… Ничего не могу…
— Это вы не закрыли ее?
— Нет… Не помню… Я была в своей комнате и… Что-то хотела сказать Кириллу… Я не помню, ничего не помню… Я не… Я не трогала дверь…
— Ее не закрыл Кирилл Иванович?
— Может быть… Он иногда бывал невнимательным.
— Иногда или часто?
Смятый, но сухой платочек с кружевами лежит на столе. Леся Монтаньоль говорит медленно, глядя на оконную занавеску и старательно подбирая слова:
— Совершенно ничего подозрительного. Или даже необычного. Я была в своей комнате, то есть, в этой, для гостей. Потом вышла в зал, немного поиграла на рояле. И вот как раз в это время…
— Да-да, продолжайте.
— Такой грохот, необыкновенный. Удар, глухой. Крик.
— Крик или крики? Многочисленные?
— Многочисленные. Несколько голосов.
— Что кричали?
— Я не разобрала слов. Отдельные восклицания. Короткие.
— Но много?
— Нет, совсем не много. И недолго.
— Почему вы думаете, что недолго? Смотрели на часы?
— На часы я не смотрела. Но только несколько выкриков… Почти одновременно. И все. Потом я вышла в зал и увидела, что туда идет следователь.
— Идет или бежит?
— Не могу сказать. Ну, лучше так: он быстро приближался.
— Дальше.
— Я подошла сзади и увидела. Все это.
Ярко освещенная кухня. Снабженные инструкциями представителей следственных органов, как оформлять такие письменные показания, Щукина, Дука и Тур старательно скрипят шариковыми ручками. Сидят в центре, вокруг стола. Предварительный опрос показал, что ничего интересного они сообщить не могут: не видели, не слышали ничего подозрительного вплоть до поднявшейся в доме и вокруг него кутерьмы.
В углу меланхолично пишет еще один протокол Миша Шерман. Время от времени смотрит по сторонам, вздыхает. Студент уже на собственном опыте убедился, что работа следователя на девяносто процентов состоит из нудной писанины, которую впоследствии подошьют в аккуратные папки и отправят в архив.
— Стена… Стена раздвинулась… И шкаф… Поверьте, я не очень хорошо видела… И оттуда показалась девушка. И что-то выкрикнула. И шкаф упал. На Кирилла.
— Ваш муж стоял рядом? Рядом со шкафом?
— Он стоял. То есть, нет, он сначала стоял, а потом наклонился. Перед этим… Как она шкаф… Вот это…
— Зачем наклонился?
— Поверьте, я… Я могу только предполагать…
— Что вы предполагаете?
— У него в руках был нож… Может, достал из-под… Из-под шкафа… Господи, мне страшно! Я не… Не могу! Не могу больше! Не сегодня… Пожалуйста. Я устала.
