она вспомнила, как однажды, вроде без видимой причины, тоже стала рыдать. Это было в детстве. Она зашла в гости к Максу, с которым жила в одном подъезде. Он был избалованным мальчишкой с замашками барчука. Потом еще пришла Юлька из соседнего подъезда – Зоя это очень хорошо помнила, хоть и прошло тридцать лет. Они сидели и над чем-то смеялись, как вдруг Зоя горько заплакала. Макс и Юлька испугались не на шутку, пытались ее успокоить, даже кричали на нее, а она все рыдала и не могла остановиться. Когда все кончилось, ребята стали осторожно спрашивать, что это с ней такое случилось. Зоя ответила, что хотела засмеяться, но вместо этого почему-то расплакалась. Макс и Юлька успокоились, но с тех пор смотрели на нее недоверчиво и реже приглашали играть. Потом так и вовсе перестали ее звать. Зоя все чаще играла во дворе одна. С другими детьми ей было трудно найти общий язык. А Макс и Юлька, к которым Зоя привыкла, отнекивались и не брали ее в свою компанию. Зою это очень расстраивало. Она не понимала, почему так произошло, пыталась исправить ситуацию. Однажды на карманные деньги, которые дала ей бабушка, она купила мороженого себе, Юльке и Максу. Макс сказал, что он такое мороженое не любит, и отдал свою порцию Юльке. Юльке мороженое тоже было не очень по вкусу (на самом деле, она повторяла за Максом), но ей было «неудобно отказываться», и она съела две упаковки. На следующий день мать Юльки пришла к зоиной маме и пожаловалась: Юлька объелась мороженым, которым ее угостила Зоя, и слегла с температурой, у нее сильно болело горло, пришлось вызвать врача. Мать отругала Зою и запретила ей угощать кого бы то ни было. «И так денег мало, а ты им еще раздаешь! У них и так всего навалом! Ешь сама лучше!» После этого Макс и Юлька стали открыто игнорировать Зою и даже издеваться над ней. Именно тогда змея горечи впервые зашевелилась в зоином сердце. Зоя все чаще оставалась одна и смотрела часами телик. Из дома она старалась не выходить.
Вспомнив тот случай,
Зоя наконец осознала, что причина ее неожиданных срывов, как тогда, в детстве, так и сейчас, была не в том, что она хотела засмеяться, но «ошиблась» и расплакалась. Причина была в чем-то другом. Но в чем? Она до сих пор этого не понимала. Точнее, не хотела понимать. Не хотела копаться в себе.
Зоя вытерла слезы,
высморкалась в раковину на кухне, хотя никогда так раньше не делала, снова достала банку с вареньем и выудила из нее как можно больше почти черных, сморщенных вишневых ягод, посмотрела на них и стала быстро есть. Они уже не казались ей такими вкусными. «Переела», – с досадой подумала она. Потом громко выплюнула все косточки от съеденных ягод в раковину. Стоя над раковиной, стала считать их, но постоянно сбивалась. Их получалось то семь, то восемь. Опять над чем-то задумалась. Очнулась, уперлась взглядом в разбросанные по раковине косточки, от которых шли тонкие, словно кровавые, струйки – это остатки воды их намочили. Наконец, сгребла косточки и выбросила в мусорное ведро. Почувствовала усталость. Пошла расстелила кровать, легла и какое-то время широко открытыми глазами смотрела в потолок. Неожиданно заснула. Ей приснилась мать – впервые с того момента, как она умерла. Зоя мгновенно проснулась и стала вспоминать те четыре года, что ухаживала за ней и мужественно выносила все ее припадки и капризы. Тоскливо ли ей было без нее, одной в этой двушке со старыми коврами и мебелью из шестидесятых, без ежедневных забот, пусть нудных и однообразных, но которые держали в ритме и не давали рассыпаться или начать копаться в себе? Перевернулась на бок и вспомнила один случай, что произошел с ней два дня назад. Странно, что она его уже почти забыла, ведь он очень взволновал ее.
Когда Зоя шла с вечерней смены,
