– Почему нет? – Мегги тоже не сразу собралась с силами, но когда заговорила, слова ее прозвучали звонко и ясно. – Может быть, Шарлотта – одна из моих причин? Может, мне не хочется разлучаться с ней? Она всегда была ко мне очень добра, добрее всех на свете, но никогда еще не относилась ко мне так чудесно, как в последнее время. Мы как будто еще больше сблизились, только друг о дружке и думаем, совсем как в доброе старое время. – И Мегги прибавила под конец завершающий штрих: – Мы как будто соскучились одна по другой, как будто ненадолго отдалились, хотя и были рядом. Но хорошие минуты приходят сами собой, нужно только уметь ждать, – поспешно добавила она. – Да ты и сам это знаешь, ты так чудесно заботишься за нас о папе. Ты замечательный, ты чувствуешь все нюансы, тебе не приходится все растолковывать, потому что доброта и чуткость у тебя в крови. Но ты, конечно, видел, что мы с ним глубоко тебе благодарны за помощь, за то, что благодаря тебе он не оставался один, всеми покинутый, и не думал, что я его забросила. Вот за это, – воскликнула Мегги, – я всегда буду благословлять тебя; ты много хорошего для меня сделал, но это лучше всего! – Она продолжала объяснять, как бы ради чистого удовольствия говорить об этом, хотя и понимала, что Америго прекрасно знает собственные заслуги – это тоже было в его характере. – То, что ты в последнее время сам отвозишь к нему малыша и каждый раз сам приезжаешь за ним – ничто на свете не могло так порадовать папу. И потом, ты же знаешь, ему всегда нравилось с тобой общаться, и ты так мило умел показать, что и тебе нравится его общество. Но в эти несколько недель ты как будто старался заново напомнить ему об этом, просто чтобы сделать ему приятное. Так что все получилось из-за тебя, – подвела итог Мегги. – Ты добился, что ему не хочется провести даже один-два месяца вдали от тебя. Он не хочет, конечно, докучать или надоедать тебе, – я думаю, он никогда этого и не делал. Дай мне только время, и я снова возьму его на себя. Но ему необходимо, чтобы ты постоянно был в поле его зрения.
Она все говорила и говорила, нагнетая доводы и дифирамбы, нагромождая их один на другой, и притом безо всякого труда, ведь каждое слово вполне соответствовало тому, что она привыкла чувствовать, чем долгое время была полна до краев. Она создала весьма убедительную картину и подсунула князю под нос, даже припомнила очень кстати, как он в одно из своих появлений на Итон-сквер при активной поддержке Принчипино зашел так далеко, что предложил сводить в зоопарк как старшего, так и младшего своего родственника, объясняя этому последнему, что прогулка затевается с целью познакомить дедушку, чрезвычайно испуганного подобной перспективой, с тиграми и львами, разгуливающими практически на свободе. Штрих за штрихом она рисовала безмолвствующему мужу, какой он добрый и хороший, и сама невольно удивлялась, как это она до сих пор не согласилась уступить такому превосходному человеку. Сдаться было бы так просто, довольно легкой вибрации одного-единственного нерва, едва заметного движения одного-единственного мускула; но оттого-то происходящее и наполнялось таким глубоким смыслом, что Мегги ни разу не шевельнулась, только все продолжала говорить – говорить такие вещи, которые при обычном положении дел должны бы самым естественным образом излиться порывом нежности. С каждой уходящей минутой Мегги понимала все яснее, что Америго мог бы сейчас одним-единственным верно выбранным словом победить ее настороженность, и слово это, бесконечно далекое от изломанной реальности, стало бы для нее таким подарком, при всей своей блаженной непоследовательности! «А давай мы поедем с тобой, уедем куда-нибудь вдвоем, и тогда нам не нужно будет ни говорить, ни даже думать о ком-нибудь еще» – два-три словечка в таком духе сломили бы ее в один миг. Ничто другое не годилось. Мегги ждала этих слов, и на какое-то упоительное мгновение почувствовала, что они зародились в его сердце и уже дрожат на губах. Но они так и не прозвучали, и оттого Мегги стала наблюдать за ним еще пристальнее. И вот она заметила, что он тоже следит за нею, заметила и то, как сильно он ждал чего-то, чего, он знает теперь, уже не дождется. Да, не дождется, и не дождался бы, даже если бы ответил, но ответил неправильно. Если бы только он сумел сказать то, что нужно! Все висело на волоске, все могло еще исправиться, он мог вернуть их счастье одним мановением руки. Примерно секунд пятьдесят эта сверкающая возможность пылала перед Мегги, а потом потухла, остыла, и Мегги снова ощутила холод реальности и, прижатая к его сердцу, чувствуя его дыхание на своей щеке, знала, что внутри у нее все застыло. Под конец в разговоре начали возникать паузы, беспощадные, словно ожесточенная борьба, хотя князь ощутимо пытался истолковать ее безудержные хвалы как своеобразную ласку. Небу известно, это было совсем не так! Если на то пошло, Мегги умела ласкать куда лучше. Вдруг ей что-то пришло в голову, и она сказала, вполне в духе всего, что наговорила раньше:
