– Я была уверена, что папа именно это скажет, если я не буду его тормошить. Я и не тормошила, и ты видишь, что получилось. Он совсем разлюбил куда-нибудь ездить – ему слишком нравится быть с нами. Но если ты видишь последствия, – отважно продолжала Мегги, – то, может быть, не видишь причин. А причина, мой дорогой… просто прелесть, что за причина.
Америго, заняв свое место в экипаже рядом с женой, минуту или две держал ее в напряженном ожидании, не произнося ни слова. Ей казалось, он выжидает, обдумывает, приходит к какому-то решению. Но еще прежде, чем заговорить, он – так восприняла это Мегги – перешел к решительным действиям. Он обнял ее и притянул к себе – крепко обхватил одной рукой, прижав к себе ее всю, что, собственно, само собой напрашивается в подобных случаях. И вот, устроившись в его объятиях, ощущая его невысказанную мольбу, Мегги произнесла то, что собиралась сказать, твердо зная, что в этом она должна контролировать себя, что бы он ни делал. Да, он крепко обнимает ее, но так же крепко ее держит чувство взятой на себя ответственности, и, что удивительнее всего, из этих двух острых ощущений второе очень скоро оказалось сильнее. Америго, видимо, тянул время, но все же в некотором роде откликнулся на ее слова.
– Причина, почему твой отец решил не ехать?
– Да, и почему я хотела, чтобы решение пришло к нему само собой, без моей подсказки.
В страшном напряжении, наподобие туго свернутой пружины, Мегги сделала еще одну паузу, ощущая собственное молчание словно яростное сопротивление. Ей самой это было странно, и уж совсем непривычным было чувство, будто у нее неким чудесным образом оказалось какое-то неведомое преимущество, и вот здесь, сейчас, в карете, должно решиться, откажется она от него или сохранит. Странно, неописуемо странно – так ясно Мегги видела, что, отказавшись от этого преимущества, она откажется от всего и навсегда. И всем своим существом, до самых костей она ощущала истинный смысл объятия своего мужа: она должна отказаться, ради этого он и воспользовался сейчас своим безотказным магическим средством. О, это он умел! В последнее время Мегги больше прежнего узнала о его щедрости в любви; это была неотъемлемая часть его натуры, которую Мегги ни на минуту не переставала считать истинно княжеской – одно из проявлений его великолепной непринужденности, его таланта общения, таланта очаровывать, таланта жить. И нужно всего-навсего особым движением положить голову ему на плечо… Он поймет, что она больше не сопротивляется. Карета катилась вперед, и все в Мегги толкало ее покориться – но в самой глубине души еще жила иная, более важная потребность узнать наконец, «на каком она свете». А потому она все-таки высказала свою идею до конца, сохранив остатки здравого смысла и намереваясь сохранять их и дальше. Но в то же время, упорно глядя в окно кареты, Мегги не могла удержать слез – к счастью, их не было видно в темноте. То, что она делала, причиняло ей невероятную боль, и поскольку кричать было нельзя, оставалось только беззвучно плакать. Но и сквозь слезы, сквозь квадратное окошко экипажа, сквозь панораму серой лондонской ночи Мегги не теряла из виду свою цель, и губы ее не подвели, сумели заговорить весело и беспечно.
– Причина в том, чтобы не расставаться с тобой, милый. Ради этого он готов пожертвовать чем угодно. И точно так же, знаешь, он поехал бы куда угодно, по-моему, если бы ты поехал с ним. Я хочу сказать – если бы вы поехали только вдвоем, – закончила Мегги, не отводя глаз от окна.
И снова Америго ответил не сразу.
– Добрая он душа! Ты хочешь, чтобы я ему предложил что-то в этом духе?
– Да, если тебе это будет не слишком скучно.
– И оставить вас с Шарлоттой одних? – спросил князь.
