– Ты хочешь знать, чувствую ли я к ней ненависть? – Мегги задумалась. – Нет, что касается отца, я ее ни в чем не виню.
– Ах, – возразила миссис Ассингем, – мне это и в голову не приходило. Я спрашиваю, ревнуешь ли ты по поводу своего мужа.
– Что ж, – ответила Мегги, помолчав, – возможно, в этом все дело. Я несчастна, вот и ревную; по сути, наверное, это одно и то же. Во всяком случае, с тобой я не боюсь этого слова. Разве ты не понимаешь? Я мучаюсь, и больше всего – от беспомощности. И оттого, что я так беспомощна и измучена, остается только кусать носовой платок. Этим я и занимаюсь день и ночь, чтобы никто не услышал моих неприличных стенаний. Но сейчас, с тобой, я не могу больше сдерживаться и кричу от боли. Они далеко, – закончила Мегги, – они не услышат. Мне просто чудом удалось устроить так, чтобы отца не было с нами за ланчем. Вся моя жизнь – сплошные чудеса всяческих уловок и ухищрений, причем, признаюсь, половина из них – моих собственных рук дело. Я хожу на цыпочках, слежу за каждым словом, ловлю каждый вздох и при этом стараюсь казаться безмятежной, как кусок старого атласа, выкрашенный в розовый цвет. Тебе никогда не приходило в голову, какие чувства я испытываю на самом деле?
Ее собеседница демонстративно уточнила на случай возможных недоразумений:
– Ревность, страдание, боль? Нет, никогда, – ответила миссис Ассингем. – Но в то же время (можешь поднять меня на смех!), должна сознаться, я никогда еще не была настолько уверена, что хорошо тебя знаю. Какая же ты, оказывается, скрытная! Я и вообразить не могла, что твое существование отравлено, и раз уж тебе захотелось узнать, что я думаю на этот счет, я тебе немедленно отвечу. На мой взгляд, ты терзаешься совершенно напрасно!
С минуту они смотрели друг другу в глаза. Мегги вскочила, подруга же ее продолжала сидеть как бы на троне и, сделав несколько беспокойных движений, застыла в неподвижности, купаясь в лучах света, пролитого ею самой на сложившуюся ситуацию. Эти лучи озарили пышную фигуру миссис Ассингем, и даже нашей юной даме как будто стало легче дышать в их благодатном сиянии.
– По-твоему, все последние месяцы и особенно в последние недели я была спокойной, естественной и непринужденной?
На этот вопрос ответить с ходу было явно нелегко.
– Я считаю и считала с самой первой минуты нашего с тобой знакомства, что ты необыкновенно хорошая, милая и к тому же красавица. И ни на кого не похожа, – прибавила миссис Ассингем почти ласкающим тоном. – Я всегда была уверена, что ты стоишь в стороне от уродливых явлений жизни, даже не подозреваешь, что на свете существуют фальшь, грубость и жестокость, и оттого они ни в коем случае не могут тебя коснуться. Я никогда не соединяла тебя в мыслях с такими вещами; это всегда успеется, если что-то в таком духе посмеет приблизиться к тебе. Но пока ничего подобного нет и в помине, если ты именно об этом хотела узнать.
– Так ты считала, что я всем довольна, потому что глупа?
Этот смелый ход, замаскированный под легкую шутку, лишь вызвал у миссис Ассингем невозмутимую улыбку.
– Если бы я считала тебя глупой, ты была бы мне неинтересна, и тогда меня бы нисколько не занимало, «знаю» я тебя или нет. В одном я всегда была уверена: что в тебе скрыта немалая сила, и даже довольно большая для такой субтильной девушки, – улыбнулась Фанни. – Вот только я все-таки недооценила тебя, потому что ты никогда не выставляла напоказ свою силу, и я так и не смогла толком разобрать, где же она скрывается. Я могла лишь сказать – где-то в глубине, вроде того маленького серебряного крестика, – ты мне однажды показывала, – который благословил его святейшество и который ты всегда носишь под платьем. Я лишь мельком сподобилась лицезреть эту реликвию, – продолжала Фанни, призывая себе в помощники право на юмор. – Но свою, скажем так, золотую сокровенную сущность, которую, я уверена, благословил Тот, кто выше самого папы, ты ни разу не соизволила показать мне. Да, наверное, и никому другому. Ты вообще чересчур скромна.
Мегги так старалась уследить за ходом мысли миссис Ассингем, что на ее гладком лбу чуть было не появилась маленькая складка.
– Я и сейчас кажусь тебе скромной, когда набрасываюсь на тебя с криками и воплями?
– О, признаю, крики и вопли – это, действительно, что-то новенькое. Нужно как-нибудь пристроить их к месту. Да вот беда – они, проклятые, никак не пристраиваются. Уж не хочешь ли ты прицепить их к тому факту, что наши двое друзей со вчерашнего до завтрашнего дня пробудут в таком месте, где смогут более или менее бесконтрольно встречаться? – Фанни задала этот вопрос с таким видом, словно она намеренно выбрала худшую из возможных формулировок. – Ты думаешь о том, что они там одни? Что они согласились на эту поездку?
Так и не дождавшись от Мегги ответа, Фанни продолжала:
– Но ведь, когда в одиннадцатом часу ты сказала, что на этот раз решила не ехать, они хотели остаться?
– Да, конечно, они хотели остаться. Но я настояла, чтобы они поехали.
– В чем же тогда дело, мое дорогое дитя?
