– Сознание, что не следует швыряться камнями в чужие окна, когда у тебя у самой хватает забот охранять собственные стеклянные стены. Этим она и занималась в то последнее утро в Мэтчеме, когда мы все уехали, а она задержала князя с Шарлоттой. Она им помогла просто для того, чтобы помочь себе – а не то так даже этому своему ничтожному мистеру Блинту, с нее станется! В тот день они и сговорились, прямо под самым ее носом. Ведь мы знаем, в тот день они снова появились на людях только к вечеру. – Над этим историческим обстоятельством миссис Ассингем всегда готова была пригорюниться, но, погрустив, добавляла с неизменной религиозной истовостью: – Но больше нам ничего не известно, и слава Богу!
Полковник не столь бурно выражал благодарность Провидению.
– И чем же они занимались с той минуты, как вырвались на свободу, до того времени (ты, кажется, говорила, уже поздним вечером?), когда появились каждый у себя дома?
– Вот уж это тебя не касается!
– Да я и не говорю, что меня касается, но это очень даже касается их. В Англии всегда можно выследить человека, если понадобится. Рано или поздно что-нибудь да случится, кто-нибудь рано или поздно нарушит тишь да благодать. Убийство не скроешь.
– Убийство – да, но здесь у нас не убийство. Может быть, совсем напротив! Право, я убеждена, – замечала Фанни иной раз, – ты бы предпочел, чтобы прогремел взрыв, тебя бы это развлекло.
Но намек Боб Ассингем обычно пропускал мимо ушей. Чаще всего он спокойно курил, после чего, очнувшись от созерцательного настроения, высказывал неожиданную мысль, от которой его так и не отвратили не раз повторенные неопровержимые доводы.
– Чего я никак не могу понять, это – что ты все-таки думаешь про старикана?
– До невозможности нелепого и чуточку тронутого умом мужа Шарлотты? Ничего я о нем не думаю.
– Прошу прощения! Сама только что проговорилась. Ты его иначе и не представляешь, как до невозможности нелепым и чуточку тронувшимся умом.
– Что же делать, он такой и есть, – неизменно признавала Фанни. – То есть, может быть, он и великий человек. Но это не мое мнение, а просто слабое выражение моей потребности увидеть в нем какие-то неведомые глубины. А это тоже не мнение. Видишь ли, он может оказаться и просто глупым.
– Точно! Вот то-то и оно.
– Но с другой стороны, – неумолимо возражала Фанни, – он может оказаться необыкновенно замечательным, даже еще лучше Мегги. Возможно, уже и оказался. Но этого мы никогда не узнаем. – В голосе Фанни прорывалось легкое сожаление, хотя такая возможность для нее означала избавление. – В чем в чем, а в этом я отдаю себе отчет.
– Ну, знаешь ли… – Даже сам полковник невольно начинал чувствовать себя обделенным.
– Я даже не уверена, узнает ли Шарлотта.
– Ах, душа моя, чтобы Шарлотта да чего-нибудь не знала!
Но Фанни упорно хмурила брови.
– Я даже не уверена, узнает ли князь. Словом, оба они остались обездоленными. Они будут гадать, мучиться, ломать себе голову. Но они ничего не будут знать наверное. Это и будет их наказание, – говорила Фанни Ассингем. И заканчивала с не меньшим пафосом: – И мое тоже, если только мне удастся отделаться так легко.
– А в чем же мое наказание? – спрашивал ее муж.
– Ни в чем. Ты недостоин наказания. Наказание – в том, что мы чувствуем. Мы умеем чувствовать, потому и будем наказаны. – Она была великолепна, когда тоном вещей прорицательницы роняла это «мы». – И отмерять наказание будет сама Мегги, собственной рукой.
– Мегги?..
– Она-то все будет знать о своем отце. Все до точки. Все, – еще раз повторяла Фанни. И с неимоверным отчаянием отворачивала лицо свое от пророческого видения. – Но она ни за что нам не расскажет.
