Какое блаженство: никто в этом сонном мире не обращает на нее внимания и не бросает ей упреков. Здесь, в отличие от другого, только что покинутого ею мира, никто не узнает рано или поздно, что она наделала, разве только если последствия в конце концов окажутся совсем уж сенсационными. Несколько минут она сосредоточенно рассматривала эту последнюю возможность, изнемогая от страха; и когда карета, резко завернув за угол, вдруг оказалась в луче фонарика, которым полисмен в порыве служебного рвения прогуливался по фасаду дома на противоположной стороне улицы, Фанни так и вздрогнула и тут же сама рассердилась на себя за то, что позволила себе поддаться слепому ужасу. Да, это уже был настоящий ужас, до смешного несоразмерный ничтожному поводу. Это нужно немедленно прекратить, только тогда можно будет попытаться понять, на каком она свете. Стоило принять решение, и сразу стало легче. Вглядываясь в маячившую перед ней зловещую перспективу, Фанни вдруг поняла, что не может дать имени своему страху. Ощущение, что она что-то видит, было очень сильным, но Фанни цеплялась за единственное утешение: непонятно, что именно она видит. От этого уже нетрудно было перейти к убеждению, что ее руки не обагрены виной, ведь будь она и в самом деле первопричиной всего происходящего, то, несомненно, лучше понимала бы результат своих действий. А это, в свою очередь, уже шаг к такому соображению: если твое отношение к чему-либо является настолько косвенным, что его не удается проследить, то и сожалеть о нем нет необходимости. Когда карета подъезжала к Кадоган-Плейс, Фанни уже пришла к выводу, что не могла бы быть настолько любопытной, как ей того хотелось, если бы не была уверена в своей полной невиновности. Но был один момент посреди сумрачной пустыни Итон-сквер, когда она не выдержала и нарушила молчание.
– Вот только слишком уж они оправдываются, этого бы совсем не нужно. Только из-за этого я и волнуюсь. Беда в том, что у них столько находится доводов в свое оправдание!
Ее муж, как обычно, раскуривал сигару и, казалось, был поглощен этим не меньше, чем Фанни – своими тревогами.
– Хочешь сказать, из-за этого ты начинаешь думать, что у тебя таких доводов не найдется?
Так как она на это ничего не ответила, полковник прибавил:
– А чего же ты ожидала? Парню абсолютно нечем заняться.
Своим молчанием Фанни, видимо, давала понять, что находит это утверждение легковесным. Как всегда бывало, мысли ее бежали по совершенно иному руслу. Когда они с мужем оказывались вдвоем, он всегда умел ее разговорить, но разговаривала она как будто с кем-то другим, а на самом деле чаще всего – с собой. Но без него ей никогда бы не удалось так разговаривать с самой собой.
– Он вел себя безупречно, причем с самого-самого начала. Я все время восхищалась им за это и говорила ему об этом при всякой возможности. А значит, значит… – Но тут она смолкла, погрузившись в раздумье.
– А значит, он имеет право и взбрыкнуть для разнообразия?
– Главное, конечно, не в том, что они ведут себя безупречно по отдельности, – продолжала Фанни, не давая себя сбить. – Важно, чтобы они все делали, как полагается, когда они вместе, а это совсем другое дело.
– И что же, по-твоему, – заинтересовался полковник, – полагается им делать, когда они вместе? Я бы сказал, чем меньше они будут делать, тем лучше, если уж ты придаешь этому такое значение.
На этот раз жена, по-видимому, его услышала.
– Я придаю этому совсем не то значение, которое ты имеешь в виду. И совсем не обязательно, дорогой, – прибавила она, – говорить о них разные гадости. К ним такие вещи меньше всего имеют отношение.
– Я никогда не говорю гадостей ни о ком, кроме моей сумасбродной женушки, – возразил полковник. – Я ничего не имею против наших друзей – в том виде, как я сам их вижу. Но вот чего мне никак не снести – так это твоих оценок. А уж когда ты подводишь общий итог… – Конец фразы рассеялся в воздухе вместе с клубом дыма.
– Общий итог – не твоя забота, не тебе ведь платить по счетам. – И Фанни снова оторвалась от грешной земли, увлекаемая ввысь собственными мыслями. – Самое замечательное, что, когда все это, с нею, так неожиданно затеялось, он не испугался. Если бы испугался, то легко мог бы помешать. И я бы тоже могла, если бы увидела, что он боится… если бы не увидела, что он не боится, – сказала миссис Ассингем. – И помешала бы непременно, – объявила она. – Правда, для нее, конечно, такой шанс был слишком хорош, чтобы отказаться. И мне понравилось, что он не стал лишать ее этого шанса из страха перед собственной натурой. Просто чудесно, что ей так повезло. Единственное только могло быть, если бы сама Шарлотта не смогла решиться. Тогда, если бы у нее не хватило уверенности, было бы о чем говорить. Но уверенности у нее неограниченный запас.
– Ты спрашивала, сколько именно? – терпеливо проворчал Боб Ассингем.
Задавая вопрос, он по привычке почти не ожидал ответа, но на этот раз ему, видимо, удалось нажать какую-то чувствительную пружину.
