– Ни в коем случае! Момент был не такой, чтобы «спрашивать». Спрашивать уже значит предполагать, а момент был для предположений совсем неподходящий. Приходилось судить самой, и как можно незаметнее. И вот, говорю тебе, я рассудила, что Шарлотта считает, ей это по силам. И за это она тогда была так благодарна, при ее-то гордости! Я даже растрогалась. Я ей никогда не прощу, если она забудет, кому она всем этим обязана.
– То бишь миссис Ассингем?
Фанни ответила не сразу – в конце концов, имеются и другие возможности.
– Самой Мегги, конечно, изумительной крошке Мегги.
– Стало быть, Мегги тоже изумительная? – Полковник угрюмо смотрел в окно.
Его жена бросила точно такой же взгляд в свое окошко.
– Пожалуй, я начинаю видеть в ней больше, чем ожидала, – хотя я, конечно, всегда считала ее чудесной девочкой. Но если собрать вместе много всякого разного, можно невзначай предположить, что она прямо-таки необыкновенная.
– Ну, если можно, ты наверняка так и сделаешь, – покорно согласился полковник.
Фанни снова промолчала. Через минуту она опять не выдержала:
– В сущности, я, право, начинаю думать, что Мегги – наше главное утешение. За это и держусь. Мегги вытащит нас из этой истории. На самом деле у нее просто не остается другого выхода. И она сможет, я знаю.
Шаг за шагом завершила она свои рассуждения. Логика Фанни произвела такое впечатление на ее мужа, что он отозвался из своего угла довольно эксцентрическим восклицанием, которым в последнее время часто облегчал свои чувства и которому, по глубокому убеждению Фанни, послужили образцом очаровательные, хотя и несколько своеобычные туземные словечки мистера Вервера:
– Господи ты боже мой!
– Но если у нее получится, – продолжала миссис Ассингем, – значит, она очень даже необыкновенная – о чем я и говорю. Но на самом деле я не так уж уверена, – прибавила она, – кому Шарлотта, по чести, больше всего обязана. Я хочу сказать, я даже не уверена, что это сам наш лапочка-идеалист не от мира сего, взявший ее в жены.
– Вот уж это вряд ли, любовь моя, – живо откликнулся полковник. – Шарлотта – жена лапочки-идеалиста не от мира сего!.. – И снова одна только сигара оказалась в состоянии выразить его мысль.
– Но ведь, если подумать, именно этим она как будто собиралась сделаться сама? – Для полноты картины Фанни решила обратиться к воспоминаниям.
Полковник рот раскрыл.
– Лапочка-идеалист не от мира сего – сама Шарлотта?!
– Намерения у нее были вполне искренние, – просто подтвердила жена. – Ошибки тут быть не может – совершенно искренние. Вопрос только в том, много ли осталось от этих намерений.
– А, понимаю: еще один вопрос, которого ты не можешь ей задать. Ты как будто играешь в какую-то игру со множеством правил, – заметил полковник Ассингем. – Только не очень понятно, кто тебя осудит, если ты их нарушишь? Или это такая загадка, которую нужно решить в три отгадки, наподобие рождественской игры в фанты? – Но поскольку все его издевки отскакивали от Фанни, нисколько не задевая ее, он прибавил еще: – И сколько же должно остаться от чего бишь там такого, чтоб хватило для твоих далекоидущих выводов?
– Я не отступлюсь, – с мрачной решимостью провозгласила Фанни Ассингем, – пока в моем распоряжении есть хотя бы обрывок величиной с ноготь. Но, к счастью, до этого еще не дошло.
Она опять замолчала, окидывая мысленным взором новые, широкие перспективы, внезапно возникшие из размышлений об обязательствах миссис Вервер по отношению к Мегги.
– Даже не будь она в долгу перед всеми остальными, довольно и одного князя, чтобы удержать ее на прямом пути. Ведь что на самом деле сделал князь? – вопросила Фанни саму себя. – Князь великодушно поверил в нее! Он принял на веру: если она соглашается, значит, чувствует в себе достаточно сил. После этого, клянусь, – провозгласила миссис Ассингем, – она просто обязана оправдать его веру в нее, она ни на минуту не должна забывать о его благе. А если это не станет для нее законом, тогда… Тогда она настоящее чудовище! Я, конечно, имею в виду его веру в то, что она не станет вмешиваться в его жизнь – как он сам не стал вмешиваться в решающий момент.
Карета приближалась к дому. Возможно чувствуя, что последняя возможность ускользает от него, полковник высказал вслух следующую свою мысль так откровенно, что почти удивил этим жену. Обычно их объединяло главным образом утомленное терпение полковника, позволявшего себе, в лучшем случае, снисходительно-безнадежную нотку. Но сейчас он – небывалое дело! – пошел на компромисс с самим собой, практически признавшись, что следил за ходом ее рассуждений. Короче говоря, он в буквальном смысле слова задал разумный, чуть ли даже не сочувственный вопрос:
– Благодарность князю за то, что не стал совать ей палки в колеса – такой, по-твоему, если правильно посмотреть, должен быть балласт в ее лодке?
– Если правильно посмотреть, – подхватила Фанни, подчеркнув оговоренное им условие.
– А не зависит ли это от того, как смотрит на дело сама Шарлотта?
