Утром старатели поднялись до рассвета. Женщины стирали белье. Кое-где начали промывку. Бывшие товарищи Никиты собирались кучками, рассуждали, что же будет.
С Кузнецовской стороны в артель Жеребцова приехал от Василия Кузнецова посланный Микеха.
— Живо, ребята, складывайте добычу и мешочки покрепче, перевяжите потуже, бирку свою каждый приладьте, значок ли какой. Мы это вывезем отсюдова. Очкастый тут ходит пьяный. Очкастому не говорите.
— Куда же вы? Когда получим!
— На рождество в церкви на Мылках раздадено будет. Коли довезем. А то, говорят, при осмотре станут металл отымать.
Поздно вечером пьяный Очкастый бродил по берегу. Ему сегодня не спалось. «Выдал, и все!» Он любил доносы. Вся его жизнь здесь была не только накоплением золота, но и накоплением сведений для составления огромного доноса. Он наконец решился, составил такой донос и отослал с Дядей.
«Ура! Донос получен! Счастье! — хотелось кричать ему. — А после нас хоть потоп! Теперь прииск больше не нужен никому! Будет и прощение и благодарность начальства. И все встанет на свое место». Сейчас он чувствовал себя, как и Акула и Полоз, сверхчеловеком. «Я смею все! По моему мановению падает вся эта республика! Ха-ха! Люди пойдут в тюрьму! В полицию! Следствие! Ах, какие словечки! Началось крушение-с! Пожалте бриться, господа! Пора! Пора!»
Донос писался, когда еще все здесь процветало, еще можно было мыть самому, мыть и пить, и были девицы. Но Очкастый опасался, что все может лопнуть. Он чувствовал, что вот-вот все может выдать кто-нибудь другой, тот же Полоз, захочет выслужиться. «Идеи жадности, верность идеи доносов, осквернения человеков, необходимого им, подлецам, для раскаяния!»
— Шкар-ла-ти-на! — вдруг истошно воскликнул он. — на весь прииск зараза, болезнь! Начали лечить! Поэт доносов!
Он был совершенно пьян и от спирта и от радости.
Кто-то подошел и сильно ударил его по глазам. Очкастый упал. Что-то подломилось под ним, и он провалился в рыхлую землю.
«Цел, кажется? — подумал он через некоторое время. — Не-ет, меня не так легко в могилу закопать! — подумал он, роясь в земле и стараясь вылезти. — Что же! Всех заодно! Тем больше прав у меня, но куда я попал? В колодец? В штрек? О боже…»
Оломов и Телятев ночевали на раскладных койках в тщательно закрытой просторной палатке, в которой огнем были выпалены денщиками с вечера все комары.
Между коек устроен стол, на нем чашки, бутылки, дорожные приборы, сумки, походные чернильницы и револьверы, все навалено еще с вечера.
Оломов в серой мгле оделся сам, напялил, кряхтя и задыхаясь, болотные сапоги.
Возвратившись после прогулки с ружьем, когда уже взошло солнце, он увидел, что Телятев сидит и пишет за прибранным столом и в палатке полно мошки и комарья.
— Заходил ко мне этот отставной статский советник, — сказал Телятев, не отрываясь от пера. — Он уверяет, что никакой бердышовской конторы на той стороне нет, что молодой Кузнецов самозванец. Просит его арестовать и обещает представить свидетельство.
— Не может быть! — сказал Оломов, разряжая ружье и ставя его в подставку, чтобы было под рукой.
— Я не сразу поверил!
Телятев положил ручку и поднял голову.
— Почему вы его не задержали?
— Он очень спешил и боялся. Говорит, что вчера его столкнули в колодец, и он еле вылез ночью.
— Не может быть, чтобы жулик… Смотрите, какой отличный хлеб вчера на всю команду прислали.
«За один этот хлеб в тайге, — полагал Оломов, — можно скостить бог знает что!»
— Да, предпринимательство чувствуется!
Вчера вечером, видя, какая масса старателей собралась здесь, Оломов послал записку на пост на озеро Кизи с просьбой срочно выслать полуроту солдат из укрепления.
— Советник, его фамилия Модзолев, или, не помню точно, Судалев, какая-то очень сложная, он просил пока звать его Советником. Говорит, что амбары и пекарня все это республиканские учреждения… Мол, дух противоправительственного протеста дышит там в каждом бревне.
— Надо, конечно, допросить Кузнецова как следует. Пошлите туда людей. Вечером заедем вместе, как бы в гости, и посмотрим сами. Но пока он кормит, не будем тревожить. Допросим перед отъездом, и если надо будет, то заберем с собой до выяснения и бердышовского управляющего. Во всяком случае, он на виду.
— Конечно, можно потом извиниться перед Бердышовым, — сказал Телятев.
— Подозрительно, как у него документы утонули. Это ведь он вчера говорил, что лодка перевернулась?
— Да, он…
Телятев тоже еще не во всем сразу мог разобраться. Он на свою память еще надеялся. Но масса людей, проходивших перед глазами, сливалась. Трудно было найти виноватых.
Обоих полицейских офицеров угнетало чувство опасности. Прииск как бы давил на них, некогда еще было заниматься отдельными личностями, могло вспыхнуть что-то вроде восстания.
— Вы слышите, они опять моют! — сказал Оломов. — Они опять моют! Опять моют! — возмущенно повторил он.
— Да, стучат! И пусть! Нам же лучше…
— Нет, это недопустимо. Я объявил именем…
— Мало ли что именем… Вы ничего не сказали, чтобы не мыть. Вот они и моют, вместо того чтобы собираться…
— Как же быть?..
