— Да, лихоманка золотая потрясла тебя! — Старик бога благодарил, что сын остался живой. Но немного злорадствовал в душе, при всей любви к Егору, что пробили ему плечо, больше в президенты не захочет, хватит, не наше это дело.
— Вот капуста постоит и скиснет как следует, и ударит мороз, тогда и встанешь. С брусникой-то капусту… В пост будешь здоровый. Люди кровь пьют, все мясом хотят удержаться. А со слабости нельзя много мяса, сердце его не переносит так хорошо. Пост и вылечит, — говорила мать.
Дуня прибежала в теплом оренбургском платке козьего пуха, в бархатном камзольчике, в яркой юбке. Сразу видно, приискателя жена. Завтра праздник, можно бабенкам языки почесать. Егор долго слышал их молодое гудение в соседней комнате.
— Уезжаю, дорогой сосед. Выздоравливай без меня! — сказала Дуня, взойдя к Егору.
— Куда же ты?
— К Илье!
— Опять на прииск… уж поздно. Не надо бы.
— Нет, поеду, что-то сердце вещает.
— Одна опять погонишь?
— Ребят возьму в Тамбовку.
— А непогода?
— Я не боюсь. Еще будут хорошие дни. А за день от Тамбовки дойду. Поеду, и все! Твоим следом, дяденька! Сперва к мамане поеду погостить, а не дождусь своего дорогого — поеду сама, может подхвачу…
— Непогода будет, — сказал Егор.
«Грудь у него опять болит!» — подумала Дарья.
— Тут близко. Ребят полну лодку насажу. Разве впервые… И поедем к бабке Арине, в старую нашу Тамбовку…
Какой-то пароход загудел под берегом.
— Слышишь, пароход, — сказал Егор. — Иди-ка живо, может, возьмет.
Дуняша еще поговорила и ушла. Татьяна, смотревшая вслед ей, вдруг всплеснула руками.
— Смотри, Иван приехал!
С берега шагал рослый человек в шляпе и в теплой куртке, быстрый на ногу.
— Идет как на прошпекте, — молвил дед.
Иван встретил Дуню, остановился. «Видно, все шутит! Так и льется у него речь! За словом в карман не полезет».
— Что он там ей заливает? — сказала Таня. — Опять из Америки или откуда-то его принесло. Это он на своем пароходе.
— Торопится, казенных не ждет! — сказал дед. — По делам-то! Наездился, все, поди, проверить надо, сколько недоделано, растащили, поди…
Дуняша мягко и застенчиво склонила свою красивую голову в светлом платке. Они оба были хороши в этот миг над опустевшей рекой. Дуня приосанилась и поклонилась вежливо.
— Пошла! — сказала Таня.
Немного отойдя, Дуня побежала, как девушка, и видно было, что ей приятно, что она словно счастлива.
— Как коза поскакала, — сказал дед и пошел встречать Ивана.
— Здорово, Кондрат!
— Здравствуй, Иван.
— Где сын?
— Простреленный лежит.
— Че такое?
— Президентом выбирался, теперь не отойдет никак. Твой был совет.
— Кто же это хлопнул, там и хунхузов нету?
— Сам не знает. Нашелся хороший человек! Все уважали и слушались. А кто-то, видно, позавидовал. Он всех работать заставлял, даже сучки городские трудились, плакали, как он уезжал.
— Паря, народ врать научился.
— Пойдем к нам.
— Иду… Да это че за беда? А я-то думал, на Егора износа нет, и шкуру у него пуля не пробьет…
Иван стал скоблить грязные сапоги о железку, когда в сенях кто-то сказал ему:
— Надо будет, и твою шкуру пробьют!
Иван рассмотрел. Говорил Петрован, старший сын Егора. Вымахал детина под притолоку. Показалось Ивану, что он какой-то недобрый.
— Здравствуй, Петьша.
— Здоров, дядя Ваньша!
Таня проскользнула мимо.
— Чего пел моей подружке?
— Она спросила, откуда приехал.
— А ты че?
— Из Парижа.
— А она че?
— Смеется, читала! Как, говорит, съездил.
— А ты че?
— Я сказал, мол, сравнивать ездил, кто лучше. Только ее там вспоминал… А она надулась!
Егор приподнялся. Иван уселся подле его кровати, и оба они тихо посмеивались, словно на некоторое время к обоим вернулась их ранняя молодость.
— Я сам виноват, — сказал Егор, — думал, что людям хорошо и никто не тронет. Не берегся. Сашка говорил мне, хотел телохранителей приставить, а я не послушался.
— Паря, надо слушать. Что смеяться, скажу, что надо все знать и ушами нигде не хлопать. Мало что нас на приисках бьют, рвут в клочья, топчут. Я бывал на бирже, золото идет рекой, бумаги, акции. Егор! Вспомнил я, что не зря мы тот год с тобой говорили. Скажу, надо открывать банк. Золото роем, добываем и его не видим. Мало что это золото пропиваем. Этим золотом нами же потом управляют. Я и прежде знал это, сколько мне раньше Барсуков говорил. И когда я в Калифорнии был, видел много золота. Но такого потопа еще не видел. Война, дележ, ссора от всего, идет своя выгода. Хватают острова, негров, кричат «свобода» и тут же всех и хлещут, и давят, и стреляют, и грабят чужих и своих.
— А разве можно свой банк открывать? — спросил дед.
— Богатому все можно! — ответил Иван.
Вошел Петрован. Что-то буркнул, попочтительней хотел поздороваться. Взял ружье и ушел.
— Под праздник у стариков гулянка, а у молодых — стрельба, — сказал дед. — Бабам — разговоры, у ребят, орехи, семечки…
