— Как же! Хоть и теперь. Вот откроем прииск, и гулянка будет, пир на весь мир. Так не едешь, Федя?
— Совсем силы нет.
— А я куда же, его не кину здесь одного-то, — спохватилась Татьяна.
Егор уж заметил, что у молодых бабенок глаза блестят, они чего-то хотят затеять.
Таня закутала ребятишек и вышла проводить.
— Что же ты, Татьяна? — с оттенком укоризны спросила бабка.
— Да уж берите ребят с собой.
— Ты давно не была, — ответила Дарья. — Да я и сама не люблю этого попа.
Рыжий священник часто ссорился с Дарьей, однажды обозвал ее колдуньей.
«Какая же я колдунья! Я людей мыться учу, водой, с мылом, лечу травами», — отвечала она.
«Лечат лекарствами доктора, — отвечал поп, — а это есть знахарство, колдовство. Лекарства надо приготовлять химически, на то наука, аптекари. А ты — темнота…»
Потом у попа болела поясница, и он приехал в деревню, осторожно спросил Егора, нет ли у его матери каких-нибудь средств. Бабка Дарья дала травы, и поп вылечился. Старуха была на исповеди и подтвердила перед богом, что в колдовстве неповинна, что знает все травы, какие растут. Новые, здешние травы она угадывала и пытала сама и сверяла свои открытия с тем, что уже знают про здешние травы гольды.
Поп отпустил ей грехи…
— Так сама не едешь? — спросила старуха стоявшую на морозе Татьяну.
— Нет.
— Все стали болеть, — сказал дед Кондрат, рассаживая внуков в широкие розвальни. — Научились. Раньше об этом никто не думал и слышно не было. Кто заболел — помер, и все. А теперь друг перед другом выхваляются — у меня, мол, тут болит, а у меня вот тут. Городские — те не стыдятся, еще и скажут, в каком месте болит. Срам! Верно говорили прежде, что грамотников будет больше, чем лапотников. Все будут одной веры, а толку не будет.
Старик сел на место и тронул лошадей.
— Говорят, пришлют нам фершала, — сказала Наталья.
— Только и толков будет, что про боль, — ответил дедушка.
«Нету Васьки, — думал Егор, глядя на горы. Он долго еще стоял у второй подводы с кнутом и не садился на облучок, словно ждал, что сын вот-вот выйдет из тайги. — Нету», — вздохнул он. Сел и взмахнул кнутом.
Он знал, Васька бывает и отчаянным, на тигров лезет, убил одного тигра, медведей бил. Пришел однажды и говорит:
«Не буду больше медведей бить. Жалко его… Он как человек, только обиженный…»
«В кого он уродился?» — думает Егор.
Иногда отцу казалось, что Василий скучает, потому что сделать что-то хочет, а не может. И не хочет признаться, что его тревожит. Егор ничего не запрещал ему. Васька любил охоту, но не так, как другие… Мог он выпить, но нельзя его споить водкой. Играл в карты, не выигрывал, не проигрывал. На охоте до сих пор он не блудил и не терялся. Бывало, что спокойно бил самых разъяренных зверей.
Казалось отцу, что у парня его нет отрады. Только девицы заметно волновали Ваську, и вся надежда была у Егора на то, что сын женится удачно и стихнет.
— Они теперь долго прокатают, — сказала Дупяша.
— Егор отродясь не кричал, а с попом кричит в голос, — сказала Татьяна. — Поп его угощает, и расстаются каждый раз хорошо, но прежде целый день пройдет за спором. Поп упрекает, а сам рад, когда Кузнецовы приедут.
— Илья поехал в Тамбовку в карты играть, — задумчиво сказала Дуня. — Пойдем ко мне!
Дома она достала полуштоф водки, поставила стаканы и налила.
— Наша бабья доля горькая!
Скрипнула дверь. Появился Федька Кузнецов, косая сажень в плечах, в светлой бороде, с улыбкой во все лицо.
— Ты же больной? А босой по снегу ходишь? — спросила Дупя.
— Ну их всех! — Федька ухмыльнулся в бороду. — И попа, и всех.
Мужик счастлив сегодня. Все уехали, его оставили в покое.
Ему подали стакан и налили водки. Федя выпил.
— Давай еще, — сказала Дуня. — Ханьшу хочешь? Или спирт?
— У меня дома хорошая водка есть, — сказала Татьяна, — и спирт.
— Я сказал, буду париться, спина болит, — ответил Федор. — А в баню идти неохота.
— Давай мы тебя напоим. Иди принеси нам водки. Вот тебе будет баня, — ответила жена.
— Мы тебя сейчас вылечим, — сказала Дуняша.
Дерево, сломленное в бурю, отлетело в сторону. Потом его замело и завалило снегом. Пень торчал особняком. Корни приподнялись.
Снег, прибитый ветром, ухал тихо, подламываясь и оседая под лыжами. Солнце в легкой мгле подымалось к вершинам молчаливых лиственниц. Вид был торжественный, словно природа тоже готовилась к рождеству. Снег выпал рано и улежался. Проходя мимо пня. Василий заметил, что под пластом с глиной в темной щели колышутся без ветра мохнатые волокна мочковатых корней травы. Он невольно сорвал с плеча винчестер, заряженный патронами с пулями.
Стоял и раздумывал. — поднимать зверя или нет.
Подымать медведя из берлоги не хотелось. Но и уходить не хотелось. Что бы сотворить?
Василию хотелось бы доказать, что он не жалеет медведей, как про него говорят. Он взял на снегу обломленный сук и с силой кинул его в щель, под пень.
