— Пока мука есть и друзья есть, — толковала Татьяна у самодельной печи, сбитой еще в прошлом году, — а лепешки закончатся, что будем делать? Егор верно говорил, что три куля не хватит. Эх, Дуня бы приехала, раскрасоточка моя, — схватившись руками за концы от узла на платке, воскликнула Таня, — мы бы помыли с ней! Девичьи бы годы вспомнили!
— Отец у меня плохой работник. Он болеет, — отвечала Катя.
— Поэтому ты все умеешь.
Татьяна чувствовала, что Катя ей будет старательной и разбитной помощницей. Да без нее теперь и трудно обойтись!
Пахом приехал, прошел к Егору в разрез и стал кричать:
— Порядка нет! Ни за что обидели сегодня! Кабы не Илья, не знаю, что бы было. Я чуть лопатой его по хватил.
— Кого?
— Да черт его знает, кто он такой. Давай, говорит, старик, бери меня к себе в артель, а то, мол, тебе вред произведу! Черный, дьявол, как китаец или цыган. Глаза косят в разные стороны. Надо старосту выбирать! Спиртоносы везут спирт. Андрюшка Городилов целую лодку пригнал. Надо этот спирт забрать и вылить в воду.
— Восстание будет, — сказал матрос, — если узнают.
— Не надо, чтобы узнали! Тихо вылить! — сказал Сашка.
— Надо бы резиденцию построить, — сказал Егор, — а порядок сам установится. Место хорошее!
Вася стал кидать песок в тачку. «Отец опять за свое, — подумал он. — Везде хочет строить. Нам и так работать не дают!»
— Дай я подсоблю! — сказал матрос и покатил тачку к бутаре, где Катя и Татьяна кидали песок и выбирали золото, пуская сверху воду из желоба.
— Слушай, Егор, а что такое революция? — спросил матрос. — Будто бы моют на революцию?
— Царя, мол, не надо, — сказал Пахом. — Черта им! Это слово я тоже слыхал. Скоро голод начнется, муки купить негде. Одолжи мне, Кондратьич! Спирту хоть залейся, а муки нет… Люди приходят, надо им отвести участок. А кто на них работать будет? Кому время? Меня просят, Никиту Жеребцова — всех, кто постарше.
— Выше есть лучше места, пусть туда идут, — ответил Егор.
— Они говорят — иди сам, коли лучше. Ждут, что силинская партия станет драться с кузнецовской, к кому надежней примкнуть.
— Кражи есть? — спросил Сашка.
— Не знаю. Наверно, есть, как же без этого. Городилов спирт возит.
— И китайцы возят, — сказал Сашка.
— А все говорят, мол, чужих не пускаем! Да как их не пустишь! Все равно торгуют…
— За голод не беспокойся! — сказал матрос. — Еще ни один прииск не голодал! На Амуре да оголодать! Люди едут отовсюду и уж пронюхают, где что прикупить и сюда перепродать.
— Все люди! — сказал Егор, переводя дух и складывая руки на ручке кайлы. — А то мы в своих избах живем и на заимках, а жизни не видим.
— Значит, ты и тут для справедливости явился?
— Хватило бы о себе подумать!
— Конечно, каждый хочет! Теперь, говорят, что Голованов появился. Кто такой и откуда? — спросил Пахом.
Про Голованова рассказывал Егору вчера торговец, его сосед из Уральского, Федор Кузьмич Барабанов.
— Гаврюшку бы утвердить в должности, выбрать старосту и помощников, начальника полиции, охрану везде поставить и порядок навести! Вот что люди говорят. На Желтуге даже свои деньги были выпущены.
— Да, народу много, и порядок нужен. Ладно, что меня самого пустили. И так тесно. Со временем уйду наверх, там лучше. Да вот Василий не хочет.
Сын с обидой глянул на отца небольшими голубыми глазами. Ничего подобного Ваське в голову не приходило, и он слышать этого не желал.
— Тут старосту ли, — заговорил матрос, — старшину ли, голову — никто слушать не будет, и так всем надоело. Назвать по-другому надо! Политическое, громкое название дать…
— Это верно, — сказал Сашка.
— А как бы, к примеру? — спросил Пахом.
— Президент! Вот это подействует!
— Это и у нас все говорят, мол, президента!
— Выберем и так назовем! А как ты сам, Егор?
— Да, может, так лучше…
— Ну, слава богу! — сказал Пахом. — А люди боятся, что ты не согласишься. А мучки-то дашь? Ну, слава богу!
— А кто это Дуняша? — спросила Катя, когда гости уехали.
Уши у Васьки стали красные. «Это от солнца!» — подумала Катя и заглянула ему в лицо. Васька все гуще краснел и, кажется, не мог ничего придумать, чтобы ответить.
А на бугре, черный от собственной тепи, сидел Налим. Он не сводил глаз с Катерины. Васька отдал тачку Кате и поднялся к нему.
— Тебе табаку, Налим? — спросил он.
Вася высыпал из кисета весь табак в пригоршню старателя.
— Тут у вас весело, — сказал Налим. — Она кто тебе? — кивнул он на Катю.
— Жена.
Налим взял табак и ушел.
Ваське легко работалось подле Катерины. Она подымала пески, валила их в тачку, а он катил. Или он набрасывал пески и вез, а она мыла. Или она везла, а он мыл. Сегодня, кажется, слова не сказали друг другу, а все было понятно и хорошо. Пока Катя не помянула про Дуняшу.
День был очень длинный, и солнце еще стояло высоко, когда Катька разглядела лодку на реке.
— Вон опять к нам славный дядюшка едет!
Сашка зло посмотрел на нее. К ней все быстро привыкли, как и к Федосеичу, словно они были своими в семье и в артели.
— Еще дите! Дура! — ругался китаец.
— Хи-хи-хи… — сдавленно отозвалась она.
— Че славный? Чем славный?
