Жена Петра Кузьмича — иркутянка, привыкла к Приамурью. Дети у Барсуковых подросли, уехали учиться в Петербург.
Петру Кузьмичу хочется в низовья реки, побывать в городе Николаевске на устье Амура, где он долго жил. Когда-то населял он по низовьям крестьян из европейских губерний и до сих пор любит бывать в их деревнях.
Жаль ему Николаевска. Захирел городок с тех пор, как в Хабаровку переведено областное правление. Теперь тут центр Приамурского края. Назначен генерал-губернатор, приехали многочисленные чиновники. Десять генералов живут в Хабаровке! Стоят войска, построены казармы для солдат и для матросов. По реке ходят военные суда. Проведены дороги. Обсуждаются проекты постройки железной дороги от Владивостока до верховьев Уссури.
Из белого камня в Хабаровке один за другим возводятся модные особняки. Разбиваются сады. Главная улица раскинулась широко, еще по мысли Муравьева она должна напоминать Елпсейские поля. Но пока что все это тонет в море деревенских изб и лачуг на косогорах и в оврагах.
Барсуков знал, что он тут нужен, может быть, больше, чем кто-нибудь другой. Он до сих пор не отказывается от дальних командировок. Генерал-губернатор любит и ценит его.
В Хабаровке все еще упорно идут слухи, что и в низовьях Амура и в верховьях Зеи хищники открыли несколько приисков с богатейшим содержанием золота в песках. По данным таможни, цифры ввоза опять растут. Вывоз увеличивается лишь в одном направлении — в Маньчжурию. Туда стали отправлять вина, апельсины, консервы из Владивостока. Барон согласен теперь, что порт может стать транзитным, для перевала грузов в Китай нужны лишь хорошие дороги. Все поддерживают проект, по которому Владивосток должен быть соединен с Петербургом железной колеей через Северную Маньчжурию. Только Петр Кузьмич не согласен с этой затеей аферистов. Он помнит, как Тифунтай в угоду им выступил с речью на съезде.
Барсукову показалось, что под окном прошел знакомый гольд. Через минуту послышался стук в дверь. Китаец слуга пошел открывать, и вскоре послышалась перебранка.
— Цо таки? Цо таки? — пищал голос старого знакомца.
Это был Писотька Бельды из деревни Мылки.
Барсуков вышел и провел его к себе, обрадовался, ходил по кабинету, потирая руки. Усталости и скуки его как не бывало.
С Писотькой в это лето произошли необыкновенные приключения. Он возвращался из Маньчжурии из города Сан-Сина, с ярмарки. Ему там все не понравилось, и он сожалел, что ездил туда и зря потерял время.
Старых маньчжур почти не осталось в Сан-Сине. Все молодые говорили по-китайски и похожи были на китайцев, Город разросся и оставался очень грязным, всюду сновали воры и жулики. Даже в ямыне губернатора Писотьку встретили не маньчжуры, а китайцы, плохо говорившие по-маньчжурски.
На обратном пути в Хабаровке на базаре, там, где пароходная и лодочная пристань, под глинистым высоким обрывом, на котором высится собор и попы играют в колокола на весь Амур, Писотька повстречал своего односельчанина Улугушку.
Они выпили по маленькой чашечке ханьшина и по другой… Улугушка рассказал Писотьке, что жил все лето на прииске и здорово греб золото. Теперь приехал, чтобы продать все китайцу.
Писотька слушал, и его зло разобрало. Писотькины глаза так и буравили собеседника. Он и сам мог бы золото мыть и возить в Китай на перепродажу рыжим. Туда разрешали ездить, по дороге ни русские, ни маньчжуры гольдов не обыскивали, об этом были указы и договоры русских и китайских властей.
Писотька не обращал внимания на разные рога, луки и шкуры в кабинете Барсукова. К русским, которые собирали подобные предметы не для дела и не для продажи, он относился с насмешкой и презрением. Писотька стал рассказывать про прииск, всячески приукрашивая подробности.
— Здесь, в Хабаровке, живет теперь Гао, — сказал он, — все это золото скупает!
«Гао! — подумал Барсуков. — Гао теперь взлетел высоко, ему и горя мало, что бы там ни было!» Гао своего старшего сына женил на дочери ссыльного, венчал в православной церкви. Он строил двухэтажный каменный особняк на соборной площади. Рабочие у него русские, китайцев он не берет. Умеет заставить каждого работать и поит водкой щедро. Жертвует на церкви, на благоустройство и на благотворительные цели.
На прииске Писотька бывал. На границе прииска стража смотрела зорче, чем на границе России с Китаем…
Человеку, которого в лучших намерениях постигла неудача, который испортил глупой поездкой все свои воспоминания о прошлом, не остается ничего иного, как сорвать на ком-нибудь свою досаду. Писотька решил, что теперь пусть всем будет плохо.
— На прииске порядка нету, власти настоящей нету, наших там ограбили… Меня тоже… Там беглый моет… Конесно, так ходит ево! Политичка ходит!
Писотька знал, что так называют каторжников, охраняемых строже всех, и что этих политических больше всего боится начальство.
— У-у! Какой политичка! — пугал он Барсукова.
— А где Егор Кузнецов? — вдруг спросил Петр Кузьмич.
— Егор? У-у! Ево дома! Ево всегда дома… Никуда не ходит. Хлеб пахает.
