И пожалел, что напомнил о джипе. Алексей переменился лицом, вначале посерьезнел, а вскоре вообще стал мрачный как туча. И сразу переменил разговор.
— В Мухино сами поедем или владимирским операм позвоним?
Ковалев над ответом не раздумывал. Сказал твердо:
— Сами. Заберем тарелки от весов, с продавцами потолкуем. Вдруг что-нибудь интересное поведают. А по приезду снова возьмемся за Ломтя, уверен, ему еще есть что рассказать.
В этом начальник УБОПа нисколько не сомневался, уж кто-кто, а он хорошо знал послужной список своего печально известного земляка. С Ломтем нужно работать и работать.
Но это завтра, а сейчас надо наведаться в больницу к мастеру «Цветмета» Друмову. Проведать, как пострадавший себя чувствует после нападения, что помнит. И кого. Беседа с мастером тоже может дать информацию к размышлению. Если, конечно, удары ломиком не выбили из больной головы память на имена и лица. И еще плохо, что его состояние не позволит общаться долго. Врачи не разрешат.
Уже восемь лет семидесятипятилетняя Нина Павловна Купрякова жила в одиночестве. Как похоронила своего непутевого старика, так и кукует одна на самом краю деревни, за двести метров от соседнего дома и всего в ста метрах от леса. Случись что, никто и не хватится. Сейчас, слава богу, привыкла к одиночеству, а первые месяцы сильно тосковала. Ни за какие дела браться не хотелось, а за какие бралась, те из рук валились. И по мужу взгрустнула, хотя в последние годы в хозяйстве проку от него не было никакого, только и мог пьяные скандалы устраивать, и по доле своей бабской. За мужем, пусть даже непутевым, какая-никакая, а опора все-таки была, хотя за каменной стеной никогда себя не чувствовала. Худо-бедно, а корова была, теленочка до году держали, двух кабанчиков выхаживали, кур два десятка имели. И мясо было вдоволь, и яйца, и деньжата водились. Так что зря она старика хулит, прок от него был. А еще была моральная поддержка, было с кем словом перемолвиться, а это тоже немало. Даже скандалы, и те по прошествии времени воспринимались как безобидные перепалки. А одной тяжело, одной даже в городе, на всем готовом, и то жить нелегко, а в деревне подавно. Ни дров привезти, ни распилить их, ни расколоть, ни воды из колодца принести, особенно зимой, ни за домом приглядеть. Крыша течет, дверь на крыльце перекосилась, скоро закрываться не будет, печка дымит. Все на ладан дышит, дай бог, чтоб на ее век хватило. А больше и не надо, пусть новые хозяева сами потом благоустраиваются. Люди ее поймут и за запущенный дом не осудят. Хотя хорошо бы хозяйство оставить после себя в порядке, в убранстве, подремонтировать, побелить да покрасить. Теперь уже не получится. И здоровья нет, и денег взять негде. Хорошо еще, что сил хватает за Васьком ходить да курочек содержать. Одна отрада. С ними только и осталось ругаться и радоваться. Особенно с цыплятами, вишь, как весне радуются, на всю Красаву расчирикались, того и гляди, Васька разбудят. Шумные какие да неугомонные, а ведь от роду-то всего вторая неделя пошла.
Нина Павловна ворчала на неугомонный выводок желтеньких крошек, не обращавших внимания ни на хозяйку, ни на наседку-мать, и время от времени подбрасывала им мелкие яичные кусочки. Цыплята на еду налетали дружно, вмиг расхватывая, и так же дружно, веером, разбегались в разные стороны. Наседка что-то выговаривала на своем курином наречии и ловко выхватывала из морщинистых рук хозяйки лакомые куски. Сама при этом не съела ни крошки, а только мельчила и бросала «деткам». Материнское чувство.
Вот и верь после этого утверждению про куриные мозги. Это не инстинкт, а забота, и ворчание наседки есть не что иное, как терпеливые объяснения и поучения. Воспитание.
— Поешь, поешь сама, — увещевала Нина Павловна, подсовывая наседке лакомство, — яиц хватит, еще сварю. Поешь, а то вся исхудала.
Наседка к своей худобе интереса не проявляла и по-прежнему все до последнего кусочка отдавала детям. Все, как у людей. Старушка достала из пакета свежий огурец, разрезала пополам, протянула цыплятам. Вместо воды, на десерт. Те сразу обступили диковинный продукт, однако без разрешения матери пробовать не решились и зачирикали. Наседка подошла, клюнула огурец, кыркнула — «можно», и два десятка маленьких клювиков разом и жадно накинулись на деликатес. Вот и поверь, что куры не разговаривают между собой. Еще как разговаривают.
— Ну что, наелись? На волю хотите? Щас выпущу.
