— Нет, гаванский папа!
Комиссар рассмеялся. Весело так, будто увидел забавного хорька, вставшего на задние лапки.
— Юноша-юноша! Если бы было действительно так! К сожалению, твое дело существует, и оно не зависит от воли дона хефе. К нашему сожалению.
— Тогда я требую адвоката, — я демонстративно развалился на стуле. — Требую, чтобы мне дали связаться с родными.
— А на имперский престол тебя не возвести?
Глаза этого слащавого урода лучились самоуверенностью и безнаказанностью. Да так сильно, что теперь я чуть не проглотил ком.
— Если дело имеет официальный ход, вы не можете просто так запереть меня и держать. — Это противозаконно, и вы за это заплатите.
— Еще как можем! — Он усмехнулся. Недобро. — Знаешь, Шимановский, сколько людей, попав в эти стены, не вернулись к обычной жизни? Все это байки: адвокаты, звонки, процессуальные процедуры… К счастью. Пока еще гвардия может себе позволить давить всяких сволочей, ни перед кем не отчитываясь. Но ты кое в чем прав: дон хефе выразил в тебе заинтересованность. И я не вижу причины, по которой тебя, без пяти минут преступника, стоит спасать от его гнева. Феликс! — воскликнул он, активировав иконку на панели рабочего стола.
Через несколько секунд в кабинет ввалился рослый плечистый детина со зверской усмешкой на лице. Пардон, роже. Мне он сразу не понравился, и это слабо сказано. Я испытал к нему отвращение, неприязнь, а за его оценивающим взглядом разглядел наклонности профессионального садиста.
— Феликс, юный сеньор не хочет сотрудничать со следствием. Ему нужно популярно объяснить, что он не прав.
Здоровяк плотоядно оскалился. Моя спина покрылась мурашками. «Плохой гвардеец». Только теперь я понял, в какую игру они играют. И что ледяная камера ночью, была всего лишь предварительной психологической обработкой к предварительной психологической обработке. Я еще не дозрел до разговора о Викторе Кампосе.
Феликс оказался штатным садистом. От него держались подальше даже ведшие меня надзиратели, не прекословили ему и не пререкались. Ну, истинный «плохой гвардеец»! Да, такие люди нужны именно здесь, в гвардии — выбивать из подследственных показания без химии и дорогих спецсредств, стоящих на вооружении небедных чекистов и еще более небедных служб безопасности кланов. В работе такого «плохого парня» срабатывает не только и не столько применяемая им физическая сила, сколько страх, который тот внушает. Достаточно трудоемкое дело, зато идеально подходит под бюджет именно этой конторы.
Я тоже проникся. В обморок не упал, разумеется, причитать и звать маму не начал, но настроение резко сменилось с отрицательного до безысходного. Или почти безысходного.
Привели меня на сей раз не в мою покрытую инеем камеру, с которой я за ночь свыкся, а в небольшое жуткого вида помещение, в центре которого к полу был прикручен металлический стул. Не электрический, проводов не заметил, но снабженный множеством захватов, фиксаторов и иных веселых приспособлений, от которых начали подкашиваться ноги. На этот стул меня и усадили, предварительно сняв браслеты, но закрепив руки сзади, за спинкой стула. После чего надзиратели удалились, оставив меня наедине с Феликсом.
— Мне сказали, ты плохо себя ведешь?.. — обратился ко мне детина. Я промолчал, комментарии были излишни. — А ты знаешь, что бывает с мальчиками, которые плохо себя ведут? Или ты не мальчик?
Он обошел меня кругом и показно удивился:
— Ах, да, ты уже не мальчик! Ты мужчина! Ну что ж, тогда и разговор с тобой будет, как с мужчиной.
В следующую секунду его кулак впечатался мне под дых. Я согнулся, насколько позволяли крепления: дыхание перехватило, нечем было даже застонать. В глазах помутнело.
Вот это силища! Признаюсь, не ожидал такого. Я занимался несколько лет, терпел всякие удары, мне попадало и от тренеров (а наши тренеры не считают необходимым как-то щадить нас на занятиях), но таких мощных не припомню. Еще бы немного — и вышиб бы дух, мать его…
— Теперь ты понимаешь, что случается у нас с плохими мальчиками?
