Он остановился, пораженный ее чистой блистающей красотой. Ее гордо приподнятые скулы сейчас были еще заметнее, глаза блистали, как две утренние звезды, омытые росой. Ее пухлые губы чуть приоткрылись в нетерпеливом ожидании.
– Я вернулся, – сказал он, целуя ей руку.
Она вздрогнула, он сам ощутил, как от ее кожи по его губам пробежала странная волна, в мозгу вспыхнули фейерверки, а сердце затопило теплом.
– За мной?
– Я загнал трех коней, – сказал он. – А четвертый заплакал от счастья, когда увидел ворота.
Она пугливо огляделась по сторонам. Гости медленно прохаживались, беседовали, но в их сторону бросали любопытные взгляды. Статный молодой мужчина с демоническим выражением лица привлекал общее внимание. Как и нежная девушка с красивым и сильным лицом.
– Я пробовала разговаривать с родителями, – сказала она убитым голосом.
– Представляю, – сказал он тяжело.
– Нет, вы не представляете, Александр Дмитриевич… Мама трижды падала в обморок. Всю ночь с нею сидел врач. Хуже того, с отцом тоже стало плохо, а это уже серьезнее. У него в самом деле здоровье пошатнулось очень сильно. Он… ну, он часто кашляет, иногда неделями не встает из постели. Большую часть времени проводит в кресле.
– А… твоя мать?
– Ей за последний месяц дважды отворяли кровь. Врач говорит, что ей грозит апоплексический удар.
Кондрашка, вспомнил он народное название. Бедолажка Ольга, с такими родителями очень непросто. А уж ему совсем-совсем непросто. Знает ли она их семейную тайну? Вряд ли. Такое супруги Грессер не расскажут даже собственной дочери.
«И не расскажу я, – подумал он хмуро. – Тем более не расскажу я».
– И что же делать? – сказал он встревоженно. – Они никогда не дадут позволения на брак. Твой дед никак на них повлиять не может?
– Дедушка умер.
– Прости.
– Ничего, мне было всего пять лет… Александр Дмитриевич, нам никто не поможет. Все лежит на нас.
Она посмотрела ему в глаза открыто и прямо. Он ощутил неловкость. В ее хрупком теле чувствовалась сила и решимость, которой не было у него. Он был жесток в бою, убивал саблей, штыком и даже голыми руками, но избегал ссор и не умел говорить людям неприятные вещи. А здесь требовалось не только говорить, но и поступать так, что оставишь за собой не только слезы.
– Но что мы можем? – спросил он.
– Я слышала, что отчаяние иногда толкает на безрассудные шаги… но не все раскаиваются. Обвенчаться можно и без родительского благословения. Достаточно заплатить какому-нибудь деревенскому священнику, найти двух свидетелей, и таинство бракосочетания можно провести в церкви! А потом что могут сделать родители? Если мы будем уже обвенчаны?
Он покачал головой. Сомнения поднимались в глубине души.
– А это не убьет их окончательно?
– Я не игрушка, – сказала она с болью. В ее больших серых глазах блеснули слезы. – Они думают только о своей неприязни… а подумали обо мне? Да и за что можно ненавидеть человека, который дважды вырвал их из рук смерти? А то и хуже, чем сама смерть?
На них начали обращать внимание. Александр вывел Олю на уединенный балкон. С трех сторон был простор, а с четвертой Александр задернул за собой занавес. Правда, узкую щель для приличия оставил. Бледное лицо Оли было строгим и решительным.
– Ты готова пойти на такое?
– Я ждала семнадцать лет, – сказала она с силой. – Я жила для встречи с тобой! Никто больше и никогда… А они хотят, чтобы я ради их застарелой вражды, которую давно надо забыть, погубила всю свою жизнь? Да, я их дочь. Но разве я собачонка… Да что там! Они со своими любимыми собачками считаются намного больше! Только и слышишь: это Жужа любит, это не любит, это захочет, этого не одобрит… А меня спрашивают только о пустяках, вроде какое пирожное я больше люблю или какое ожерелье надеть под такое платье. А с кем мне жить, с кем делить брачное ложе…
Она зарделась, смутилась, а слезы прорвали запруду, покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Александр стиснул челюсти. Гнев и ярость заполнили грудь и сдавили горло. Она права, жестоко права. И она живет и борется, бедная девочка, в более суровом и жестоком мире, чем живет и борется он!
– Я это сделаю, – сказал он глухо, чувствуя, что, может быть, делает величайшую глупость в жизни. – Отыщу священника, договорюсь, а в свидетели можно брать весь офицерский корпус Российской империи! Они передерутся за честь участвовать в таком незаконном приключении. Я люблю тебя, Оля.
– Это я люблю тебя, – возразила она. Слезы еще блестели в ее глазах, но она счастливо улыбалась. – Это ты отбивался, а я тебя завоевывала! Бессовестный.
Он все никак не мог решиться на разговор с Грессерами. Сколько он ни пытался вообразить, как они среагируют на его просьбу руки Оли, но все было напрасно. Его богатое воображение, которое забрасывало его на Луну и другие планеты, пасовало в бессилии.
В конце концов он решил, что лучше уж поступить как последнему трусу. Все равно откажут, так пусть же это случится без криков, брызганья слюной, обмороков, чудовищных обвинений.
