Фолари… Фолари, пытавшийся вырваться любой ценой, а моя жизнь — тьфу! по сравнению с сотнями лет заточения. Если бы не Ската, не осталось бы от Лесты Омелы мокрого места. Забавно — фолари сам вырыл себе яму, когда сказал, что игрушечная лодочка похожа на найльские лодки для мертвецов. Зачем он это сказал, для убедительности, что ли? Я ведь и так приняла его за найла. Перестарался себе на беду. Одной фразой он посвятил игрушку Полночи, одной фразой открыл ворота в бездну. Он и представить не мог, что по ту сторону сторожит моя когтистая фюльгья и что она выскочит моментально, защищая своего двойника.
Защищая — ибо я нужна ей не меньше, чем она мне. Так сказал Амаргин. Я нужна ей не меньше. Зачем же я ей нужна? Как я могу здесь, в серединном мире, пригодиться полуночной твари?
— Пепел, ты слышал что-нибудь про фюльгьи?
— Конечно, прекрасная госпожа. — Певец одарил меня щербатой улыбкой. — Но северные барды знают о них больше. Инги с полуночных берегов называют их "фильги", а в Ирее, я слышал, их именуют "фетчами".
— А альды и андаланцы что-нибудь про них знают?
— Считают или враками, или нечистой силой по большей части. Церковь не любит разбираться в этих сложностях и слишком многое приписывает дьявольским козням.
— Ты, выходит, не разделяешь ее мнения, да, Пепел?
— У меня свое мнение, прекрасная госпожа. В некоторых деталях отличное от общепринятого.
— Потому-то ты со мной и связался. — Я достала из рукава полотняный лоскут и принялась вытирать Пеплу лоб. Жар спадал, бродяга наш покрылся испариной, в душноватом фургоне крепко пахло потом. — Ты ничего мне не рассказываешь о себе. Но хоть что-то я могу узнать? Откуда ты родом? У тебя есть семья?
— Я с берегов одной маленькой живописной речки, прекрасная госпожа, но речушку мою родную на карте не рисуют. Нас было трое братьев, старший погиб на войне, средний и поныне здравствует, а я, получается, младший и самый из них непутевый.
Лицо у певца было желтое в процеженном сквозь выцветший тик свете, и по нему пробегали тени. Что за тени — птицы в вышине, ветви над дорогой? Пепел смотрел в потолок.
— Жизнь свою я сравнил бы со спокойной рекой. С речушкой, я бы даже сказал, с той самой, на берегу которой родился. Конца и начала не видно, от одного берега до другого рукой подать. Текла моя река, текла, что-то во мне потихоньку копилось, изменялось, принимало другие ручьи и течения, и вот однажды я вышел из берегов. И начал прокладывать новое русло. Это оказалось сложнее, чем я вначале думал, но оно того стоило, госпожа. Торить новый путь — дело не на один день, и не на один год. Столько препятствий! Какие опрокинешь, какие обойдешь, какие остановят — но только на время. С тех пор, как я покинул дом, я многое узнал. О мире, о себе. О людях.
— И что же тебя повлекло странствовать? Музыка?
— Не только она, госпожа.
— Любовь?
— Не только она.
— А что же? Долг?
— Не только он.
— Опять загадки! Мне следует перебирать все на свете, что только может быть? Пока не выберу правильное?
— Хочешь перебирать — перебирай. Это тоже способ.
— Я тебя разочаровываю… Пепел, веришь, я очень-очень хочу тебе помочь.
— Мне не надо помогать, Леста. — Он даже нахмурился немного. — Дело ведь не в помощи. Пока ты будешь гадать, чем мне помочь, ничего не получится.
— А в чем дело? — Я нагнулась, глядя в потемневшие крапчатые глаза с рыжим пятном в правом. — В магии?
— О, — сказал он. — Немного магии тут точно есть. Совсем крохотная чуточка, но ее оказалось достаточно.
— О! — сказала я.
Нагнулась еще ниже и поцеловала его. Горячие губы ответили, раскрылись. Пепел положил ладонь мне на затылок и некоторое время не отпускал. Целовался Пепел здорово, я даже позабыла про дырки в зубах. Потом рука соскользнула, и я приподнялась, требовательно на него глядя.
Он улыбнулся. Я насупилась.
— Ничего не изменилось, правда? — прошептал он. — Госпожа моя прекрасная, разве я похож на лягушку?
— На жабу ты похож, перегревшуюся на солнце, — буркнула я. — Если тебе нужна принцесса, то ты не ко мне обратился. Принцесса тут недалеко песни горланит.
Мораг и вправду во весь неслабый голос распевала альханскую "Голубку". Ратер негромко подпевал с передка, не держа обид на высочество. Вдвоем у них неплохо получалось.
— Не сердись. — Пепел все еще улыбался. — Мы просто движемся вперед, ощупью, вслепую, натыкаясь друг на друга, наступая на ноги, пугаясь и пугая. Не сердись.
— Я не сержусь, с чего ты взял?
— Губки надуты у моей прекрасной госпожи. Если бы я был хитрее, я бы сказал, что ты правильно начала и не надо оставлять попыток. Немного больше чувства, немного больше доверия к партнеру…
— Пепел!
— Ах. Но я бесхитростен, и весь перед тобой как на ладони. И не так хорош, как в лучшие времена. За каждый твой поцелуй — по стакану крови, но — увы! — они не расколдуют перегревшуюся жабку. В чем честно признаюсь. Увы мне, увы.
— Это что, признание в любви?
— Вроде того.
— Пропасть! Ты же поэт, Пепел! Где твое высокое исскуство, где изысканные метафоры, изящные ставнения?
