Над морем собиралась гроза. Небо угрюмо порыкивало, а знакомый голос свирели вышивал над дюнами путеводную тропу. Золотая нить путалась в ветках молодых сосен, струилась по песку, рвалась под напором ветра, возвращалась снова, и снова рвалась, тонким звоном отзывалась в прибое, и в шуме крон, и судорожных росчерках зарниц.
Там, где прошлый раз был виден в море Стеклянный Остров, клубились тучи. Не Стеклянный — облачный остров, настоящая тучевая гора, в лиловых взблесках молний. В сумеречном небе над ним висела луна — ущербный с правого края кружок желтоватого шелка. Прибой выплескивал языки до самых дюн. Летящий песок покалывал ноги.
Голос свирели оборвался, и я услышала тревожный посвист ветра.
— Ири-и-ис!
Между дюн взметнулось черное крыло. Ирис, стоя по щиколотку в песке, привязывал плащ к нижним веткам сосен.
— Вот здесь подержи, — сказал он, когда я подбежала.
Плащ рвался из рук как живой.
— Ты цел? — глупо спросила я. — Ты здоров? Вран тебя полечил?
Он улыбнулся.
— Взгляни, какая луна, — он показал на небо. — Луна и молнии. Что выбираешь?
— Я… так волновалась. От тебя ни слуху, ни духу. Амаргин то ли не хотел говорить, то ли не знал. Ты был весь в крови. Весь.
— О, да. Причастился морской водой.
— Ты знаешь это слово? Причастие?
— Я знаю столько слов, что не сосчитать. И даже сам их придумываю. Залезай под плащ. Ты так и не сказала, Лесс, что тебе больше по душе — луна или молнии?
— Луна.
Я заползла под растянутый на ветках плащ. В норке было тесно, и ноги торчали наружу. На песке лежал ворох тростника, похоже, Ирис нарочно принес его от реки. Забавно, из-под навеса хорошо были видны и облачный остров и бледная луна над ним.
Ирис завязал последний узел, забрался под плащ и устроился рядом со мной.
— Королева… больше не гневается?
— Спроси лучше про моего брата.
Добыв из-за пазухи крохотный волшебный ножичек, Ирис выбрал тростинку посимпатичнее и принялся вырезать дудочку. Сотую на моей памяти, наверно.
— Вран злится из-за моей фюльгьи?
— Что толку злиться на море за соль и горечь, или на ветер, что засыпает песком глаза? Вран не может сладить со своей игрушкой, а тут еще твоя полуночная половина. Он не злится, он… негодует.
— Негодует?
— Фюльгья — как собака за дверью. Она там, а ты здесь. Просто не открывай дверь.
— Упаси Бог. Мне хватило того цирка на острове. Что ты сказал про вранову игрушку?
