— О, она будто сладкое яблоко с червоточиной. Ложка дегтя, камешек, о который ломается зуб. И тьма не ждет ее за дверью как пес, а поселилась под сердцем как змея. Она причина врановой ненависти, не твоя маленькая фюльгья, и не ты сама.
— Постой, ты о Каланде говоришь? Какая еще змея?
— Холодная тень, семя асфодели. Бесплотная сущность из бездны.
— Погоди, — сказала я. — Что-то такое… что-то было… Она как-то называется, эта сущность. У нее есть название. Не помню. Холера, не помню.
Ирис пожал плечами:
— Я не волшебник, чтобы знать все имена. И беды, что породили ненависть, стряслись еще до меня. Пестовать ненависть — особое искусство, брат в нем преуспел. Для него это не чувство, а убеждение. Вроде чести или милосердия. Они дорогого стоят.
— Все дело в том, кто платит, — сказала я медленно. — Ведь плата берется не только с носителя убеждений.
Ирис оторвался от работы и посмотрел на меня, подняв бровь.
— Круговая порука, — кивнул он. — Нельзя расплатиться, чтобы не задолжать другому.
— Ты платил за меня. Я кругом тебе должна.
— Тебя это угнетает?
Я подтянула колени к груди и уткнулась в них носом.
— Есть такое.
— Расплачиваясь, ты не оборвешь путы, а создашь новые. И притянешь в свою сеть еще кого-нибудь.
Араньика, подумала я. Паучонок. Водяной паучок. Када аранья асе ило де теларанья.
Каждый паук плетет свою паутину.
Небо озарилось лиловой вспышкой. С моря неслись лохматые клубки облаков, на лету ворочаясь и вгрызаясь друг в друга. Быстро темнело. Луна мелькала сквозь облака бледно-золотым осколком.
Ирис опустил нож и показал мне на ладони украшенную резьбой свирельку. Полоски и зигзаги, и какие-то древние письмена, похожие на еловые веточки. Я спросила:
— Что здесь написано?
Он пошевелил пальцами, и узоры задвигались как хвоинки на муравьиной куче.
— Пожелание.
— Какое?
Вместо ответа Ирис приставил свирельку к губам и заиграл. Мелодия была простая, она повторялась и повторялась, пока не зазвенела у меня в голове. Фа, соль, соль диез. Фа, соль, фа…
Фа, соль, соль диез.
Фа, соль, фа.
Губы свирельки и Ириса разомкнулись, но музыка все звенела и звенела, пересыпаясь золотыми монетами. И луна, налившаяся золотом, тревожно вспыхивала меж облаков. Золото светилось в иссиня-пепельном воздухе, в серых тучах с багровым краем, в бледном морском песке.
— Дай-ка ладошку, — сказал Ирис.
Свои ладони он держал соединенными, словно поймал бабочку. Я подставила руки, и в них упал согревшийся его теплом обрезок тростника.
