И поплыло за зажмуренными веками — красное, черное, красное, черное… Подкатила тошнота от ужаса пред непомерностью потери: свирель!
(— …Отдай! Слышишь, отдай! Сейчас же!!!
Он что-то говорил, пытаясь оторвать мои руки. Я лезла на него как кошка на дерево. Кажется, я завыла. Я не слышала собственных воплей.
Обруч глухоты вдруг лопнул, уши резанул женский визг:
— Ааааййй!! Украли, украли, украли!..)
Потом началась свалка… я упала… мне было не до Кукушонка. У меня потерялась свирель.
— Пепел… При нем нашли деньги?
— Да. Целый кошелек. Паромщик говорит, парень не смог толково объяснить, откуда у него этот кошелек.
— Это мой кошелек. Почему он не сказал, что это мой кошелек?
— Не знаю. Он никому ничего не сказал. Даже отцу.
— То есть… паромщик ничего не знал про меня?
— Ничего. По крайней мере, при мне он тебя не упоминал. — Пепел пожевал губу и фыркнул. — Старик сейчас тоже не в себе. Все время повторяет, что это ошибка. Что его сын в жизни никогда ничего не крал и украсть не мог.
Я с силой потерла лоб.
— Мне надо… поговорить с ним.
— С паромщиком?
— Нет, с Ратером.
— Вряд ли это возможно.
— Думаю, возможно. Он же не благородный преступник, чтобы сидеть в подвалах Бронзового Замка. Скорее всего, он в городской тюрьме, в какой-нибудь общей камере для бродяг и воришек… Если дать стражникам на лапу, меня пропустят поговорить с ним…
— Госпожа моя, неужели ты забыла, что произошло сегодня утром в гостинице? Тебе нельзя разгуливать по городу.
— Верно. — Я разгладила на коленях сияющий в полумраке шелк. — Послушай, там, в куче одежды, найдется какое-нибудь темное тряпье для меня?
Тряпье нашлось. Чихая от пыли, я забралась в громоздкое и слишком длинное черное платье, подвязала его кое-как, закрутила волосы узлом и накинула на голову большую траурную шаль.
Пепел наблюдал за мной с чрезвычайно мрачным видом:
— Зачем этот глупый риск? Скажи, что ты хочешь от мальчика услышать, и я сам схожу куда надо и все разузнаю.
— У тебя есть немного денег?
Он порылся в поясе и вытащил горсть монет — серебряную архенту и несколько медяков, видимо все, что осталось от моего золотого.
— Архенту я заберу, остальное спрячь на развод. Понятия не имею, какова должна быть взятка для стражника… надеюсь, хватит. Как ты думаешь?
— Не знаю. Ни разу не давал взяток. Я пойду с тобой, госпожа. Мне не по душе эта…
— Пепел. — Я коснулась пальцами костистого плеча бродяги, и он запнулся. — Пепел. Ты странный человек. Ты гораздо лучше, чем мне сперва показалось. Я думала, ты хочешь моего золота.
— Я знаю, что ты думала, госпожа, — буркнул он, отвернувшись.
— Я думала так до сегодняшнего утра. Но ты кинулся мне на помощь, а на золото обратил внимания не больше, чем на кучу песка.
— А это и была куча песка, — он хмыкнул. — То-то разочарование тем, кто уже видел себя богатеньким.
— Правда? — я смутилась. — Ты думаешь, это было не настоящее золото?
— Шутница ты, госпожа. Золото из воздуха не появляется. Кроме того, я ранен был.
— Кстати, как твоя рана?
— Твоими трудами, — он улыбнулся, — кожа у меня на боку гладкая, как дека мандолины, а ребра поют, как ее же струны.
— А в животе трубы не трубят?
— Чтобы унять трубный глас во чреве, я принес вот это. — Он добыл из-за пазухи кулек и развернул его. — От сего аромата смолкнут и трубы ангелов, и рога Дикой Охоты.
— Пирожки!
Я тотчас вгрызлась в один. Сладкий, с повидлом. Я люблю сладкое.
— Слушай, Пепел, ты взялся отыскать мою свирель тоже, как я теперь понимаю, не из-за денег?
Он перестал жевать и посмотрел мне в лицо. Зрачки у него опять очень сильно расширились, глаза сделались почти черными. Я отчетливо услышала, как он затаил дыхание. Казалось, он чего-то ждет, каких-то очень важных слов, моих слов.
Я поспешно проглотила то, что было во рту. Хотела спросить, что же ему тогда от меня надо, но поняла, что это не тот вопрос. Может, дело гораздо проще: я ему приглянулась и он теперь ухаживает за мной в эдакой романтической манере? Почему бы и нет? Он все-таки поэт, а я вполне себе выгляжу в белом платье…
Неожиданно в памяти всплыли слова Эльго: "Приглядись к нему. Просто приглядись."
— Пепел. — Я облизнула отчего-то пересохшие губы. — Тебе нужна помощь от меня?
Он выдохнул. Напряжение спало так резко, что я покачнулась.
— Нет. — Он снова смотрел в угол. — То есть, да. Не совсем помощь.
— А что?
— Ну… пусть будет помощь. Так проще, наверное.
— Какая помощь?
— Я не могу рассказать тебе об этом, госпожа.
— Тебе не позволяет говорить какой-то обет?
— Да.
— Я сама должна догадаться?
— Да.
— Таинственный ты человек, Пепел.
— Не более чем ты, госпожа.
