— И кого, значить, те надобно, барышня благородная? — Под нос мне недвусмысленно сунулась стражникова лапа, пришлось расстаться с архентой. — Хм, хм, — пробурчал страж. — Чой-то не шибко жалуют на небесах енто самое сострадание.
— Не дерзи небесам, воин. Терпение и кротость вознаграждаются вдвойне.
— Ага, — смирился страж. — Ну тады будем терпеливы. Кого, говоришь, тебе повидать надобно?
— Слугу моего. По имени Ратер Кукушонок, его вчера схватили, во время праздника.
— Ладныть, найдем. Воришка, говоришь?
— Он не вор. Он честный человек. Его схватили по ошибке.
— Ой, барышня, знаем мы енти ошибки. Видала б ты, сколько вчера таких честных сюда приволокли. У нас тут четыре общих, так все под завязку. Завтра ентих честных в железо оденут — и в морское путешествие, лет эдак на пяток.
Мы пересекли двор, полукольцом окружающий башню. Спустились на несколько ступеней, к утопленной в стене двери в подземелье. Зазвенели ключи, стражник, нажав плечом, отвалил тяжелую створку. Из проема выплыл сырой, промозгло-душный мрак.
— Держись за стенку, барышня, здесь ступеньки скользкие. Чего носом крутишь? Чуешь, как мерзость человеческая пахнет? Во! Все мы, человеки, суть грязные животные… Эгей!! — вдруг в голос завопил страж. — Господа воры-негодяи! Кто из вас Ратер Кукушонок, отзовись! Эгей!
Послышался дробный железный лязг — мой проводник, проходя мимо камер, провел ключами по решетке. Темнота внутри заволновалась, отозвалась волной ропота, ругани, вскриков, плача.
— Выпустите! Выпустите меня! Я невиновна!
— Когда жрать дадут, итить вашу маму через левое колено…
— Куда женщину ведешь, козья морда, давай ее к нам…
— Не тро-гай-те ме-ня. Не тро-гай-те…
— Хооорт! Хооорт! Где Хорт, собачьи дети? Хорт, черт плешивый, где ты?
— Барышня! Барышня! Найди Касю Одноглазого, это у Новой Церкви, слышь, скажи ему…
Я вырвала край юбки из цеплючей пятерни. Страж ловко прошелся древком копья по тянущимся в коридор рукам. Бледные пятна лиц в полумраке за решетками плавали и разевали рты как какие-то больные глубоководные рыбы. Они были совершенно одинаковы, я с трудом отличала мужчину от женщины, мальчика от старухи.
— Держись середины коридора, барышня, — велел стражник. — Не зевай, а то одежу порвут, идолы. А ну, руки прочь! Мало получил? Щасс еще приласкаю. — И снова во весь голос: — Эгей! Который здесь Ратер Кукушонок, отзовись!
— А Лахор Лягушонок вам не нужен?
— А Люм Зараза? Это я! Можа я спонадоблюсь? Бери не глядя, задарма…
— Мама… мамочка моя…
— Леста! Да пустите же вы, уроды… Леста, я здесь!
— Ратер?
Расталкивая шевелящиеся тела, к решетке пробился кто-то, такой же бледный, с больным рыбьим лицом. Грудью навалился на прутья, вжался лбом, протискивая в узкий промежуток черные бесформенные губы:
— Пришла… надо же… А я все гадал — придешь, не придешь…
— Это, что ли, твой воришка? — стражник на всякий случай занес древко.
— Да, это он. Любезный, выпусти его на два слова, пожалуйста!
— Еще чего, сбрендила, камеру отпирать! Так говорите. Через решетку. Щасс прочих отгоню… А ну убрали рыла, шушера!
Загремело копье о прутья, кто-то взвизгнул, кто-то захохотал.
— Ратери… — Я шагнула поближе, всматриваясь в чумазое неузнаваемое лицо. — Тебя били? Ох… бедный мой…
Глаза его сумасшедше блестели в темноте. Один был обведен траурной каймой и наполовину заплыл; на щеке чернела большая клякса — то ли ссадина, то ли грязь.
— Леста, я ничего не крал.
— Я знаю, знаю. У тебя нашли деньги, мои деньги. Почему ты не сказал, что они мои?
— Леста, слушай. — Холодные пальцы ухватили меня за запястья. — Нельзя мне было говорить. Тебя бы… это… как свидетеля. Позвали бы.
— Призвали как свидетеля. Конечно! Завтра, говорят, будет суд, я приду свидетельствовать.
— Нет. Не надо. Чем докажешь, что деньги твои? Ты хоть помнишь, скоко их там было, в кошельке этом?
— Э-э…
— Во. Я тоже ни черта не помню. А судейские тутошние, смекай, народ ушлый, начнут расспрашивать, кто ты, да откуда, да за какой корыстью приехала… врать начнешь, выворачиваться, а врать ты ни на полстолька не умеешь.
— Умею, когда надо. Я виновата, тебя из-за моих криков схватили…
Ратер пропихнул сквозь прутья руку почти до локтя и сгреб меня в охапку. Разбитые губы воткнулись в ухо:
— Не спорь, а? Ну, не спорь. Не надо мне такого, чтобы с тобой случилось что поганое. Ты смекай, ежели они неладное почуют, от тебя ведь ни в жизнь не отвяжутся. Ежели унюхают, какие сокровища за спиной у тебя … наизнанку вывернут … остров твой по камешку растащат… мантикора… на чучело пустят…
— Ратери…
— Нет, я сказал. Не надо… этого… свидетельств за меня. Не надо. Мне это не поможет, и тебе худа наделает — возьмут нас с тобой обоих за жабры.
— Что же тогда делать? Ты знаешь, что тебе грозит?
— Галеры. Или руку оттяпают, правую. Послушай, Леста. Послушай. — Он перевел дыхание, помедлил и сильно сжал мою ладонь. — Если хочешь помочь… Просто выкупи меня. Внеси за меня залог.
— Какой залог?
— Деньги. Полсотни авр. Мне тут сказали… знающие люди. Это как взятка, только законная. Залогом называется. Под залог меня отпустят. Ты ж потянешь отдать за меня такие деньги?
