Означенного певца мой новоявленный брат тащил на носилках в паре с каким-то перепуганным мужиком. Мужик то и дело вздрагивал и озирался. Чудовищ боялся, наверное. Я шла рядом, выразительно держась за грудь, а на самом деле сжимая сквозь одежду свою бесценную свирель. Покоробившийся от крови шнурок натирал шею, но это было не важно. У меня горело сердце, у меня горела ладонь, свирелька дрожала в руке и жгла пальцы как пойманная саламандра. Я едва видела, куда мы идем. Но на рыцаря поглядывала — шут его знает, что там творится в его перрогвардской голове под кольчужным капюшоном.
— Твоя воля, парень. — Монах тоже покосился на меня. Очень неодобрительно покосился. — Но если надумаешь, приезжай в Холодный Камень, там обитель наша. Спросишь брата Хаскольда. Приму тебя, по душе ты мне. Видел я, как ты дракона от этого дурня вашего отвлек, и как меч на дьявольскую мару поднял. Молодец, ничего не скажешь. Нам такие нужны.
— Отвлек? — я уставилась на Кукушонка.
— Отвлек, — вместо него ответил рыцарь. — Швырнул ему грязью в морду, ослепил. Что этот твой менестрель жив остался, брата благодари. И мару тоже он прогнал. Мечом сэна Гавора. Ладно. — Пес отстегнул кошель и бросил его Ратеру. — Держи, храбрец. Заработал. Запомни, Холодный Камень, спросишь брата Хаскольда.
Почти у самых ворот нас встретили люди из замка. Спасибо псоглавцу, он нас не забыл и заставил двоих человек оттащить Пепла в ближайшую гостиницу. Прислуга споро забегала — вести о нападении адских тварей опередили нас, к ним еще прибавился громкий слух о кукушоночьем героизме. Я попросила принести мне горячей воды, уксуса, кусок вощеного тика, полотно на повязки и вытолкала всех из комнаты. Включая Кукушонка.
Руки сами делали привычное дело: обмыть и перевязать больного (как когда-то говорила Левкоя: «Ручки помнят!»), а дурная моя голова мало-помалу начинала соображать. И кое-что приходило на ум, и кое-какие вопросы прояснялись, и некоторые ответы я уже знала наверняка, не получив еще отчета от безмолвного моего бродяги.
Откуда у него свирель?
