— Да, — закивала я. — Да. Что значит: «дело в том, кто платит»?
— А! Это, знаешь ли, один из основных способов добиться желаемого в волшбе. Ты, например, готова заплатить за мудрость?
— Конечно!
— Тогда держи. — И он точным и небрежным движением вложил мне в руки стеклянную раковину.
Она еще не остыла.
Сказать по правде, ей надо было остывать несколько часов, чтобы я могла безбоязненно взять ее. Не знаю, как Вран ее держал. Она была… Ладони мои мгновенно высохли и прикипели к сияющим бокам. Они стали подобны истлевщим прошлогодним листьям, проволочному каркасу, кое-как удерживающему бурую выкрашивающуюся плоть.
Боль промахнулась, пролетела мимо. Она словно не видела меня, но чуяла, суматошно накручивая круги над головой. Изумление встало между мной и болью, вытаращив глаза и разинув рот. Мы — я и оно — оцепенело смотрели на раковину в моих руках.
Раковина сияла. Руки дрожали. От вибрации пергаментная кожа лопалась, слоилась шуршащей пленкой, волокна сухого мяса лохматились как коноплянная веревка, обнажая желтые цыплячьи кости. Я сжимала раковину, но у меня уже не было рук.
Отшвырнуть подарок не удалось — похоже, кости вплавились в стекло. Я попыталась сунуть раковину Врану — но не смогла до него дотянуться, хотя он стоял совсем близко. Я хотела бежать, но не двигалась с места, хотела упасть на пол, но оставалась на ногах, все острые углы и твердые поверхности оказались недосягаемы.
Вран отстраненно разглядывал меня. Ни сочувствия, ни неприязни — словно алхимик, поместивший катализатор в реагент, и теперь наблюдающий за тем, что получилось.
— Вран! Забери ее!
Он отрицательно покачал головой.
— Это иллюзия, да? Ты заколдовал меня!
— Все на самом деле, смертная. Я только не подпускаю боль, чтобы ты могла думать.
— Это ловушка?
Он пожал плечами:
— Если ты так считаешь, то да.
— Что мне делать?
— Плати. Ты же согласилась.
— Как?Разве я не заплатила уже?
Я теперь калека. Мои руки, Высокое Небо! Обе руки…
Чертов волшебник молча усмехнулся.
— Это испытание?
Он, не ответив, прислонился к колонне. Приготовился ждать.
Ну, хорошо, я тоже подожду. Опустила плечи, уронила склеенные раковиной руки… Ой! Подол моего белого платья мгновенно расползся обугленной дырой как раз на самом что ни на есть причинном месте. Пропасть! Холера! Мне что, так и держать эту штуку на весу?
— Почему она не остывает?
— Она остынет, — тихо сказал Вран. — Когда-нибудь. Но позже чем ты, если ты ничего не предпримешь.
— А?
— Ты можешь истлеть здесь, баюкая огненного младенца. И я пальцем не пошевелю, чтобы тебе помочь.
