Еще через десяток шагов я увидела огонек среди листвы и остановилась, затаив дыхание. Там, в окружении смородинных кустов, на могильном камне кто-то сидел. Кто-то там уютно устроился, на могильном камне "Живые", кто-то грузный, сопящий и большой. До меня доносилось энергичное чавканье, хруст костей и бульканье жидкости, вливающейся в глотку.
Я озадаченно прикусила губу. Эльго, пожиратель трупов, пожирает чей-то труп, хотя уверял меня, что трупов не ест? И что это там позвякивает — явно металлическая фляжка… да и фонарь горит вполне человеческий…
За кустами громко рыгнули.
— Если будешь зевать, — весело рявкнул смутно знакомый бас, — то тебе кукиш с маслом достанется. Вру, без масла. Масло я уже слизал.
Я настороженно молчала.
— Тебе, тебе говорю. Леста! Ты глухая, что ли?
— Эльго?..
— А то кто! Иди сюда. Праздник у нас или как?
На опрокинутом камне, словно на крылечке, удобно расположился быкоподобный господин в бесформенной хламиде и широком оплечье из грубой шерсти. У него было красное щекастое лицо, нос как у грача и шапка давно нестриженых и нечесаных иссиня-черных волос. Я поморгала.
— Так это был ты?..
— В городе-то? А как же! Дай, думаю, покатаю мою знакомицу на горбу, раз ей так любопытно. Ну что, нагляделась на обожаемого Нарваро Найгерта? Хиляк, правда? Долго не протянет. А ты молодец, что зашла к соседу. У меня как раз винцо недурственное завелось и вот грудинка копченая тоже очень даже ничего. Ты давай не жмись, присаживайся, мы с тобой сейчас эту фляжечку враз раздавим. Только извиняй, чашек-ложек у меня нет, не побрезгуй уж из горла. Что там у нас еще в корзинке… Булку тебе отломить?
— А я и не знала, что ты можешь в человека обратиться.
В одной руке у меня оказалась объемистая фляга, в другой порядочный оковалок мяса с торчащей гребенкой ребер. Я глотнула из фляги — превосходное виноградное вино!
— А я много во что могу превратиться, — расхохотался грим. — Но превращение, дочь моя, суть занятие прискорбное и богопротивное, ибо, меняя положенный нам от рождения облик, мы вступаем в спор с замыслом Всевышнего.
— Оу! Да ведь на тебе монашеская ряса! Как я сразу не сообразила. Экий ты хитрец, Эльго.
— А то! Личина что надо! Глянь сюда, — он задрал подбородок и показал спрятавшийся в складках цветущей плоти монашеский ошейник с полустертым клеймом. — Достопочтенный брат обители святого Вильдана, никак иначе.
— Накрепко застрявший в миру, — я хмыкнула. — погрязший во грехах и пьянстве.
