— Он сказал, что они поженились, когда оба были еще слишком молоды. А потом он ушел воевать, а когда он вернулся, то понял, что она ему — чужая. И, насколько я поняла, с тех самых пор он просто заводит романы, один за другим.
— Звучит все это не очень-то хорошо, — сказала Джулия. — А что ты чувствуешь к нему?
В тот момент Элла не чувствовала ничего, кроме болезненной холодной безысходности. Никогда в жизни не сможет она понять, как в их отношениях уживаются и подлинное счастье, и его цинизм. Она начинала впадать в панику. Джулия смотрела на нее изучающе, проницательно.
— Когда я в первый раз его увидела, я подумала, что у него очень напряженное и несчастное лицо.
— Он вовсе не несчастен, — быстро сказала Элла. Потом, осознав, как стремительно и необоснованно она инстинктивно бросилась его защищать, она рассмеялась сама над собой и пояснила: — Я хочу сказать, да, это в нем есть, в нем есть какая-то горечь. Но есть у него и работа, и он ее любит. Он носится из одной больницы в другую, он потрясающе обо всем этом рассказывает, и потом — как он говорит о своих пациентах, он по-настоящему за них переживает. И потом — по ночам, со мной, похоже, сон ему вообще не нужен.
Элла покраснела, поняв, что она хвастается.
— Да-да, это так, — сказала она, заметив улыбку Джулии. — А потом он бежит прочь, ранним утром, после практически бессонной ночи, чтобы схватить рубашку, наверно, немножко мило поболтать с женой о том, о сем. Энергия. Энергия не может быть несчастной. Или, если уж на то пошло, не может быть она и горькой. Две эти вещи несовместимы.
— Ну что ж, — сказала Джулия. — В таком случае, наверно, стоит подождать и посмотреть, что будет дальше, не так ли?
В ту ночь Пол был веселым и очень нежным. «Он будто извиняется», — подумала Элла. Ее боль растаяла. Утром она поняла, что счастье в ней восстановилось. Когда Пол одевался, он сказал:
— Сегодня вечером я не смогу с тобой увидеться, Элла.
Она ответила, ничуть не испугавшись:
— Что ж, ладно.
Но он, смеясь, продолжил:
— В конце-то концов, надо же мне хоть когда-то и с детьми повидаться.
Прозвучало это так, словно он обвинял ее в том, что она нарочно его с ними разлучала.
— Но я же не мешала тебе общаться с ними, — сказала Элла.
— Мешала, мешала, еще как мешала, — почти пропел он.
Смеясь, он легко коснулся губами ее лба. Вот так он целовал и других, подумала она, когда он покидал их навсегда. Да. Он не любил их, и он смеялся и целовал их в лоб. Внезапно ей представилась картина, на которую она воззрилась в полном потрясении. Она увидела, как он выкладывает деньги на полку над камином. Но он же не был — это-то она понимала — таким мужчиной, который платит женщинам. И все же она могла себе представить, она почти что видела физически, как он оставляет деньги на каминной полке. Да. Его отношение к женщинам было, глубинно и подсознательно, именно таким. И к ней, Элле, он относился точно так же. Но как же это соотносится со всеми долгими часами, что они провели вместе, когда каждый его взгляд и каждое его движение говорили о его любви? (Ведь тот факт, что Пол снова и снова объяснялся ей в любви, не значил ничего, точнее, не значил бы ничего, если б он не подтверждался тем, как он к ней прикасался и как тепло звучал при этом его голос.) И вот сейчас, уходя, он заметил, состроив горестную рожицу:
— И вот, Элла, сегодня ночью ты свободна.
— Что ты имеешь в виду — свободна?
— Ну… для других своих возлюбленных, ведь ты пренебрегала ими так долго, да?
