Но в общем-то не такая уж она была любительница чтения, да и не интеллектуалка, как говорится. Если бы она пожелала учиться — не было ничего проще это осуществить, — у матери нашлись бы средства. Но Лина рассчитывала наследовать от матери — это уж несомненно! И у нее были свои проекты относительно ведения трактирно-гостиничного дела, которые она в свое время и осуществит. Во всяком случае, тот молчаливый код, о котором речь шла выше, помог ей заполучить «Госпожу Бовари» без того, чтобы она попросила эту книгу. Всего-навсего, отвечая на вопросы путешественников, сидевших невдалеке от Пьера Гоазкоза и желавших узнать, проезжали ли через Логан, во время их поездки по Бретани, Флобер и Максим Дюкан (ах, уж эти мне маньяки истории литературы!), она сказала, что ей хотелось бы прочитать эту «Госпожу Бовари», которую ее образованные клиенты столь высоко ценят. Код действовал безотказно. На следующий же день книга была у нее. «Госпожа Бовари» больше уже никогда не появлялась. И Лина-Лик никогда не намекала больше на эту книгу. Иногда только она сдавала свои позиции — ведь все большее количество любителей Флобера приходило в трактир: она признавалась, что прочитала это произведение, но, извиняясь за свое невежество, торопливо переводила разговор на восхваление местной мелкой фауны, которую только что вошло в моду именовать «плодами моря». Тем же, кто принимался уверять ее, что великий Гюстав не мог остановиться нигде, кроме как в трактире, который принадлежит сейчас ее матери, а потом будет принадлежать ей, она строго и сухо отвечала: так говорят. Неизменно. Сомнения, которые она высказывала, лишь увеличивали уверенность вопрошавших. Возможно, плутовка именно и добивалась такого эффекта. Она была уверена, что самолюбию ее клиентов льстит тот факт, что они куда более осведомлены, чем дочь какой-то простой трактирщицы. Вот она и старалась прикинуться простушкой, несмотря на свой удивительно достойный вид, подчеркнутый торжественностью национального костюма с высоким головным убором, который она неукоснительно носила каждый день, — он был таким же, как и у других девушек побережья, за исключением тех, которые учились в городе. Проезжие господа и дамы, впрочем, ни на чем не настаивали. Вероятно, не желая смущать девчушку, — не так ли? А девчушка награждала их неизменными улыбками, которые она считала хорошей приправой к дарам моря, и произносила по-французски фразы с местным акцентом — ударением на предпоследнюю гласную в слове, несколько преувеличивая нажим, чтобы усилить впечатление. И тут же она обращалась по-бретонски к сидевшему за соседним столом своему крестному Гоазкозу, который с его обветренным багровым лицом, огромными ручищами, туго облегающей синей курткой и неловким обращением с обеденным прибором казался путешественникам старым морским волком, и уж никак им не догадаться, что перед ними настоящий господин — бывший главный инженер! Приезжали художники, просившие его позировать для них. Он охотно на это соглашался. Вероятно, его портреты маслом, изображающие типичного бретонского моряка, написанного прямо на берегу, висят в нескольких буржуазных столовых или гостиных. Разумеется, в типичности его внешности тоже не сомневались. А он попивал спокойно красное вино, держа стакан за донышко четырьмя сомкнутыми пальцами, согнув крючком большой, как принято при гребле веслом.
Вся эта комедия не носила злостного характера, никого не унижала, потому что надо было бы оказаться чересчур уж тонким, чтобы раскусить, что это игра. Игра, которую актеры разыгрывали для самих себя, а окружающие были всего лишь статистами или невольными участниками развлечения. За правила приличий не выходили. Лина участвовала в этом спектакле лишь подрагиванием губ, а Пьер Гоазкоз хрустом пальцев. Таков был код их сообщничества. Если бы кто-то посторонний и обратил на это внимание, то принял бы за ничего не значащую привычку. По правде говоря, Лик Малегол изучила символику всех этих манипуляций и сама пользовалась жестами для публичного объяснения с дочерью и ее крестным, прибавляя к их коду кое-какие свои вольности, которые оба партнера отлично расшифровывали. Нонна Керуэдан был целиком посвящен во всю эту игру. За ним оставалась привилегия единственного зрителя игры, но никакого участия в ней он не принимал. Несомненно проявление скромности, но и постоянная забота ничем не нарушить своих личных взаимоотношений с Пьером Гоазкозом, которым он только и интересовался. Взаимоотношения двух женщин с хозяином «Золотой травы» не имели к нему никакого касательства. На первый взгляд все эти четверо казались людьми вполне обыкновенными.
