– Ты – Сумеречный охотник, Мэтью, – заговорила она. – Ты обязан уметь в любой момент забраться на стену.
Он откинулся на спинку кресла.
– Я прекрасно умею забираться по канату, – хмыкнул он. – Просто у моих новых сапог скользкие подошвы.
– Дело было не в сапогах, – возразила Люси. – Ты был пьян. И сейчас ты тоже пьян. Мэтью, ты почти все время пьян.
Он выпустил ее руку с таким видом, словно она ударила его по лицу. В глазах его промелькнуло смятение, и еще Люси поняла, что он уязвлен, что ему больно.
– Я вовсе не…
– Нет, ты пьян. Думаешь, я не в состоянии этого заметить?
Мэтью сжал губы, и рот его превратился в тонкую линию.
– Благодаря выпивке я становлюсь более занятным.
– А мне нисколько не занятно видеть, как ты причиняешь вред самому себе, – сказала она. – Ты мне как брат, Мат…
Он вздрогнул.
– Вот как? Никто, кроме тебя, не высказывает мне подобных претензий, не критикует мое желание развеяться…
– Потому что большинство твоих друзей и родственников боятся говорить с тобой об этом, – отрезала Люси. – А другие, подобно моему брату и родителям, просто не видят того, чего не желают видеть. Но я все вижу, и это тревожит меня.
Он едва заметно улыбнулся.
– Ты тревожишься из-за меня? Я польщен.
– Меня тревожит то, – сказала Люси, – что из-за тебя мой брат в любой момент может погибнуть.
Мэтью не пошевелился. Он сидел совершенно неподвижно, как будто его обратил в камень взгляд Горгоны. Горгона была демоном, так рассказывал Люси отец, хотя в те дни на свете не существовало Сумеречных охотников. Вместо них по земле ходили боги и полубоги, и чудеса дождем сыпались с небес, подобно тому, как осенью осыпаются листья с деревьев. Но сейчас чуда не произошло. Люси откуда-то знала, что ее слова причинили Мэтью невыносимые мучения – как будто она ударила его ножом в сердце.
– Ты его
Мэтью поднялся с кресла, едва не перевернув его. Глаза у него потемнели от ярости.
– Если бы на твоем месте, Люси, был кто-то другой…
– Тогда что? – Люси тоже встала с дивана. Ростом она едва доставала Мэтью до плеча, но, тем не менее, смотрела на него сурово и гневно. В детстве, во время сражений разливательными ложками, она никогда не давала себя в обиду. – Тогда что бы ты сделал?
Не ответив, он вышел из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.
В конце концов, Джеймс привел Грейс в гостиную.
Здесь никого не было. В комнате царила полная тишина, в камине пылал огонь, и он усадил девушку в кресло у камина и наклонился, чтобы снять с нее перчатки. Ему хотелось расцеловать ее белые руки – такие хрупкие, такие знакомые после долгих часов, проведенных за разговорами в лесу, – но он отступил и оставил ее греться у огня. В тот день было тепло, но Джеймс знал, что после пережитого потрясения человек может чувствовать себя так, словно промерз до костей.
Плясавшие в камине язычки пламени отбрасывали рыжие отблески на обои с орнаментом работы Уильяма Морриса, на аксминстерские ковры, на старый паркет. Через некоторое время Грейс поднялась на ноги и начала расхаживать взад-вперед около камина. Она вытащила из волос последние несколько шпилек, и светлые пряди рассыпались по плечам. Они напомнили Джеймсу замерзший водопад.
– Грейс. – Сейчас, в этой комнате, где тишину нарушало лишь тиканье часов, Джеймс мог позволить себе помолчать минуту. В лазарете у него не было времени на колебания. – Ты можешь рассказать мне о том, что случилось? Где произошло нападение? Как тебе удалось спастись?
– На маму напали в особняке, – ровным голосом ответила Грейс. – Я не знаю, как именно это случилось. Я нашла ее без сознания на ступенях крыльца. На руке у нее остались отметины от зубов.
– Мне очень жаль.
– Тебе не обязательно говорить эти слова, – ответила Грейс. Она снова принялась ходить перед камином. – Есть вещи, которых ты не знаешь, Джеймс. И есть вещи, которые я должна сделать сейчас, пока она больна. Прежде, чем она придет в сознание.
– Я рад, что ты веришь в ее выздоровление, – сказал Джеймс, приближаясь к девушке. Она остановилась и подняла на него взгляд, но он не знал, можно ли прикоснуться к ней. Ему показалось, что такой он никогда прежде не видел Грейс. – Самое главное – это надеяться на лучшее.
– Я не просто надеюсь, я в этом абсолютно уверена. Моя мать не умрет, – заявила Грейс. – Все эти годы горечь и ненависть поддерживали ее силы, и сейчас жажда мести тоже поможет ей выжить. Эти чувства сильнее смерти. – Девушка протянула руку и кончиками пальцев прикоснулась к лицу Джеймса; это прикосновение было легким, как касание крыльев стрекозы.
– Джеймс, – прошептала она. – О, Джеймс. Открой глаза. Позволь мне взглянуть в них сейчас, пока ты еще любишь меня.
Он повиновался.
– Я любил тебя несколько лет. Я всегда буду тебя любить.
– Нет, – странным безнадежным тоном произнесла Грейс, опустив руку. На лице ее отразилась бесконечная усталость, движения ее были замедленными. – Через минуту ты возненавидишь меня.
