А он все смотрел и смотрел на нее… И чем дольше он любовался ею, тем сильнее его охватывал жар. Через несколько минут он уже ощущал себя мучеником на костре. Не выдержав, он быстро приблизился к ней, опустился рядом на колени и неумело прижался к ее губам. Он помнил, как удивленно распахнулись ее голубые глаза, пепельные волосы накрыли его душистыми струями, и он совсем потерял голову.
Мирон бормотал что-то бессвязное и покрывал поцелуями сначала все ее лицо, а потом, повалив девушку на траву, и все ее тело.
Она тихо стонала, а когда он подмял ее под себя, тихо вскрикнула.
Когда спустя несколько минут он заглянул в ее лицо и хотел попросить прощения, слова застыли у него на губах. Женя улыбалась торжествующе и насмешливо.
– Ты любишь меня? – спросил он.
– А ты?
– Я тебя очень! – торопливо проговорил он.
– А я тебя нет, – сказала она спокойно.
Поднялась, поправила платье и пошла по тропинке, ведущей к дому.
Она ни разу не оглянулась. А он стоял и смотрел ей вслед, пока шорохи ее шагов не затихли.
Потом наклонился и поднял оставленную Евгенией книгу.
Это был роман Жорж Санд «Консуэло».
Мирон и предположить не мог, что его двоюродная сестра читает такие книги.
Минуту или две он смотрел на обложку, а потом бросил книгу в траву.
Неожиданно он вспомнил, что она не любит его…
По крайней мере, она так сказала.
«Но ведь девушки часто лгут просто так, например, из-за кокетства», – пронеслась успокоительная мысль в его голове.
А потом его словно ледяной водой окатило: «Ведь она может обо всем рассказать дяде!»
Что же он наделал? Почему не сдержался? Дядя никогда его не простит! Лишит всякого покровительства и просто вышвырнет из дома!
Мирон схватился за голову и забегал по маленькой полянке, поминутно натыкаясь на кусты и спотыкаясь на травяных буграх.
«У меня есть отчим! – ухватился он за спасительную мысль и тотчас выдохнул разочарованно. – У отчима нет денег, зато есть любимая жена, и он почти полностью зависит от дяди. Если дядя лишит Василия работы и крова, то он тоже окажется на улице… Конечно, не совсем на улице, – поправил себя Мирон, – но факт – что у разбитого корыта. В его возрасте начинать строить карьеру заново в другой компании весьма рискованно. Нет, отчим не станет рисковать своим комфортом ради нашкодившего пасынка…»
В дом Мирон пробрался только ночью, крадучись и вздрагивая от любого шороха, как воришка.
Но Евгения никому не рассказала о том, что произошло между ними в тот вечер в саду.
Несколько дней после этого она просто не замечала его, игнорировала, смотрела так, словно он – часть обстановки.
– Вы что, поссорились с Мироном? – спросил Валентин Гаврилович.
– С чего ты это взял, папа?
– Ты вроде бы его избегаешь.
– Тебе показалось.
– Может, и показалось, – насмешливо согласился он, ничего не заподозрив.
Потом жизнь вошла в привычную колею. И Мирон тосковал, не имея возможности поговорить с Женей, дотронуться до нее.
В начале декабря того года ему исполнилось восемнадцать, Евгения на празднике не появилась, и он сильно напился от отчаяния.
Была уже почти полночь, когда кто-то постучал в его дверь. Он распахнул ее и никого не увидел, только на полу белел небольшой конверт. На нем было написано: «От Жени».
Сгорая от нетерпения, непослушными пальцами он разорвал конверт и обнаружил короткую записку: «Приходи в двенадцать часов к кусту шиповника».
Он не мог поверить своим глазам. Что это могло значить? Ночью, в холод идти к кусту шиповника?! Да она смеется над ним!
Мирон сердито отшвырнул конверт, лег в постель. Но через секунду вскочил, оделся и выбежал из дома.
Его ноги проваливались в снег, он несколько раз споткнулся, пока добрался до назначенного места.
В небе висела удивительно яркая луна, напоминающая фонарь, освещающий все вокруг – снег, кусты и… никакой Евгении.
Он чертыхнулся и собрался уже вернуться в дом, как вдруг кто-то набросился на него сзади. От неожиданности Мирон упал в снег.
– Ты? – выдохнул он, увидев оседлавшую его Евгению.
А дальше начался такой шабаш, что любая панночка нервно летала бы вокруг на метле.
Мирон потерял счет времени и перестал ориентироваться в пространстве.
Его распахнутая шуба уже давно была засыпана снегом, который таял под его телом, сам Мирон терял остатки сил и готов был молить о пощаде, а девушка все скакала на нем. Ее зрачки расширились и глаза стали черными, волосы метались, как живые.
Наконец, когда Мирону уже казалось, что сознание вот-вот покинет его, Евгения вскочила с него и умчалась.
Он облизал губы и почувствовал соленый привкус своей крови. С трудом поднялся на ноги и, не запахивая шубы, качаясь и то и дело падая на колени в снег, добрался до дома.
Поднялся к себе, держась за перила и моля судьбу лишь о том, чтобы никто его не увидел.
Но в доме уже все давно спали – и хозяева, и обслуга.
Мирон с трудом стащил с себя одежду. Это несложное действие лишило его последних сил, он как подкошенный упал на постель и проспал так, лежа поперек кровати, до самого утра.
Когда он встал, то почувствовал себя значительно лучше. Забравшись под душ, он стал намыливать тело душистым мылом и вдруг увидел синяки…
