Сын-студент провинциального редактора попадает в реанимацию. Видно, что над юношей изрядно глумились: разбита голова, переломы обеих рук… Но следователь хочет закрыть дело под явно надуманным предлогом. Поиски обидчиков сына приводят Золотаря в загадочную фирму «Авгикон» и дальше — в Зазеркалье Интернета, где виртуальные баталии оборачиваются кровавой реальностью…Жесткий, бескомпромиссный роман «Золотарь» — зеркало, где мы отражаемся такими, какие мы есть, во всем своем величии и неприглядности.
С языком, с человеческим словом, с речью безнаказанно шутить нельзя; словесная речь человека — это видимая, осязаемая связь, союзное звено между телом и духом.
Довлеет дневи злоба его…
И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе.
— Это квартира Золотаренко?
— Да.
— Александр Игоревич?
— Да, это я.
— Ваш сын в больнице.
В первые минуты я всегда паникую. Пожар, увольнение, тень в подворотне — стопор, хоть кричи. Мечтаю спрятаться под одеяло, моргаю, как дурак. Бабушка в детстве звала меня «тéфтелем». С ударением на первое «е». Моя бывшая утверждала, что в миг опасности я становлюсь похожим на морскую свинку. Уж не знаю, почему, но меня это дико обижало.
Потом я прихожу в себя. Делаю все, что положено. Но вначале — тефтель, и баста.
— В больнице?
— В институте неотложной хирургии. Знаете, где это?
— Знаю…
— Приезжайте. В холле главного корпуса вас встретят.
— Что с ним? Он жив?
— Он в реанимации. На него было совершено нападение. Приезжайте, это не телефонный разговор…
— Вы врач?!
Гудки. Нет, это не врач. А кто? Милиция? Все было просто прекрасно, и сразу стало так плохо… Дурная привычка мыслить цитатами. Память сразу подсказала, как дальше: «…обул он белые тапочки и ушел навсегда.» Пародия Иванова на Асадова. Сейчас ее уже не помнят. Надо побриться. Некрасиво ехать в больницу заросшим…
Господи, о чем я думаю!
Мыльная пена из флакона. Завтра сменю лезвие, это затупилось. Хорошо, что у меня газовая колонка. Всегда горячая вода… Антошка в реанимации. На него напали. Тихий, смирный ботаник Антошка. Наглая, пьяная гопота. Что у него можно было забрать? Мобильник? Стипендию? Часы? Куртку? Куртку я ему подарил в прошлом году, она еще совсем новая…
— Твою мать!
Порезался. Ничего, ерунда. Прижгу туалетной водой.
Зимой надо долго одеваться. А я еще специально тянул время. Ждал, пока сойдет девятый вал паники. Шерстяные рейтузы. Теплые носки. Рубашка. Какие-то ублюдки измордовали моего сына. Найду, из-под земли достану… И что? Джинсы. Свитер. Я и в школе драться не умел. Не снайпер. Не следопыт. Не ветеран локальных заварушек.
Никто.
Мститель ты хренов, Золотарь.
Утешительно светился монитор. Мимоходом я бросил взгляд на текст, выведенный на экран.
Первую редактуру этой ахинеи я уже сделал. В оригинале все было гораздо круче. Войны ждали так, что согласование падежей считалось дурным тоном. «Не имею привычки, — сообщил автор в личной переписке, — перечитывать свои тексты. В книге важна мысль, а не то, как кого обозвали.» К счастью, издательство дало мне карт-бланш — править текст, не советуясь с гением. Ему отправят на сверку все целиком. Гамузом, как говорила моя бабушка. И гений примет без возражений. Разве что скрипнет в интернете, что я убил его драйв и засушил живость языка.
У него в оригинале владыки скрипели не зубами.
Исправить опечатку в слове «облажающая»? Ни за что. Она имеет шанс проскочить мимо корректора. Книга выйдет в свет, и я получу удовольствие. Наверное, только я — больше никто не заметит.
Золотарь! Ты полный придурок!
…шевелись!
Ботинки. Шарф. Старая дубленка. Надо взять денег. Санитары, врачи, медсестры — свора вымогателей. Тут десятка, там сотка. Тысячи за операцию. Капельница за свой счет. Наша бесплатная медицина — самая дорогая в мире. Ну не самая, это я вру. Но если сравнить мою зарплату со ставкой редактора в каком-нибудь «Baen Books»…
Кепка.
Наличности дома было в обрез. Цапнув НЗ — три сотни долларов, отложенных с лета — я вылетел на лестничную клетку. Там копошилась тетя Паша — хмурая, вечно простуженная уборщица. Подъезд скидывался по «пятаку» с квартиры, арендуя ее на месяц.
