Василь покорно встал и вышел в сопровождении казаков на двор.
– Давай, сам скидывай справу, – распорядился Иван Колбаса, поигрывая в руках батогом.
Василь разоблачился, оставив лишь подштанники, улегся на приготовленную для таких случаев лавку и вытянул руки.
Платон и Никита Сусловы ловко накинули на руки и ноги Василя веревки и крепко прикрутили их к лавке.
Атаман и дед Трохим наблюдали из окна правления. Иван Колбаса посмотрел на атамана. Тот дал отмашку, и батог в крепких руках Ивана, словно черная змейка, извиваясь, с резким свистом рассек воздух и опустился на спину Василя.
– Ммм, – раздался сдавленный стон казака. Черная полоска батога легла в аккурат между лопаток, оставив горящий, красный след.
Уувиить, – батог снова рассек воздух, словно шашка тело врага; второй кроваво-красный след отпечатался на теле казака рядом с первым. Василь закусил губу, характерный вкус крови осел на языке.
Уувиить. Уувиить, – удары следовали один за другим. После десятого Василь перестал считать. Рука у Ивана Колбасы была тяжелая. Не один басурманский череп раскроил в военных походах казак. А теперь приходится своего станичника уму-разуму учить. Но впредь не повадно будет. Раз честь станицы задета, то извольте получить. Атаман попусту раздавать такие приказы не будет. Хоть и не сказано за что, но сдается, что за дело Василь спину подставляет.
Уувиить, уувиить, – спина Василя покрылась взбухшими красными полосами.
– Сколько? – донеслось сквозь затуманенное болью сознание Василя.
– Двадцать, господин атаман, – отрапортовал Колбаса, спрашивая взглядом: мол, хватит?
Иван Михайлович отрицательно мотнул головой и посмотрел на стоящего рядом деда Трохима. Тот молчал, хотя видно было его внутреннее напряжение.
– Еще десять, – распорядился атаман.
Платон Суслов окатил Василя из ведра колодезной водой. Стало легче. Боль перестала ощущаться явно.
Уувиить, – снова взвился в воздух батог и с оттяжкой опустился на спину Василя. Тот, кусая губы до крови, старался громко не стонать, хотя боль становилась нестерпимой и проникала куда-то под кожу, выстреливая по окончаниям нервов.
Уувиить, уувиить, – Иван Колбаса, видя мучения станичника, старался теперь как можно легче опускать батог: «Досыть и так натерпелся казак».
Атаман заметил это, но не сказал ни слова. Сам отец. Какой бы проступок ни совершил казак, но все же свой, станишный.
Уувиить, – последний удар лишь обозначил касание тела Василя. Платон и Никита Сусловы окатили с двух сторон Василя холодной водой. Тот вздрогнул. Вода вернула из почти бессознательного состояния. Боль вернулась с новой силой.
Отец и сын Сусловы отвязали веревки и помогли Василю встать. Корчась от боли, тот все же постарался встать ровно. Слегка склонив голову, простонал: «Спаси Христос, братове, за науку! И простите грешного на три раза».
– Бог простит, казаче. И ты нас на три раза прости, – отозвались Сусловы и Колбаса разом.
– Простите и вы, господин атаман, и ты, дидо, – наклонив голову, сказал Василь в сторону правления.
– Бог простит, Василь! – крикнул Иван Михайлович. – И запомни, казак, по тебе и твоим поступкам судят о всем народе.
– Бог простит, унучок, – добавил дед Трохим, с трудом сдерживая волнение. – И ты меня прости, если что не так.
Василь махнул рукой, не удержался и, споткнувшись о лавку, упал на землю. Оба Сусловых подняли его. Тот попытался отстраниться, мол, сам, но казаки крепко держали его под руки.
– Везите его к знахарке, бабке Аксинье, – распорядился атаман, видя, в каком состоянии Василь. – Пусть присмотрит за ним денек-другой. Слабоват, – сказал, обращаясь к деду Трохиму, атаман, когда Иван Колбаса перекинул Василя через седло и направил коня к дому станичной знахарке.
– Ухуху, – выдохнул дед Трохим, глядя вдаль. В нем сейчас столкнулись два чувства. С одной стороны, было жаль внука, хоть и провинился, а кровь-то родная. С другой стороны, честь станицы – есть дело святое. И это чувство в конечном итоге взяло верх.
– Не журысь, деда, – сказал Иван Михайлович. – Отойдет твой внук. Сам понимаешь, не мог я по-другому.
– Да оно и понятно. Будет наука казаку. Только сдается мне, что дальше хуже будет. Какая-то капля гнилой крови в Василе бродит. И это брожение с каждым разом все горше.
– Ладно, деда, ступай с Богом и прости, ежели что, – сказал атаман. – У меня дела хозяйственные, сам понимаешь.
– Все понятно. Атаман – батько нам всем. Так и должно быть, чтобы голова обо всем заботилась. Бывай с Богом, Иван Михайлович.
– И тебе не хворать, – отозвался атаман и тут же крикнул вдогонку: – Подожди, дед. Микола подарунки передал с Михасем и тебе вот мешочек.
– Спаси Христос, Иван Михайлович, и дай Бог Миколке в благости пребывать. Он же мне вроде сына.
– Знаю, деда. Знаю. Все, иди, отдыхай.
Иван Михайлович еще стоял несколько минут у окна, провожая взглядом ссутулившуюся вновь фигуру деда Трохима, перекрестил его издали. Вздохнул, жалея старика, и, вспомнив о своих обязанностях, крикнул через окно:
– Платон! Скачи на дальние пастбища, погляди, что там да как.
