Филипп Эльмих
Золото для революции

Неожиданное письмо

В 2005–2006 годах мне пришлось, неожиданно для самого себя, выступить в роли кладоискателя, поскольку в редакцию газеты, где я работаю, обратился человек, нашедший не клад, а его описание, захороненное на месте знаменательной находки. Путешествие по следам утраченного сокровища вылилось в целую серию моих статей о кладоискательстве, которые публиковали в газете на протяжении всего этого времени. Увы! Мои поиски закончились печально: искомый клад, по решению ВЧК, был целиком отправлен в переплавку. Я узнал даже фамилию комиссара, который обрек этот клад на уничтожение в плавильной печи, – Николай Васильев, о чем, не держа в голове ничего предосудительного, я и поведал своим многочисленным читателям. Тут-то и ожидал меня один из самых больших сюрпризов в жизни.

Как-то, разбирая редакционную почту, я наткнулся на простой серый конверт. Внутри была копия старинной фотографии и небольшое письмо. Текст этого письма заставил меня застыть с листком в руках.

«Уважаемый г-н Эльмих, – говорилось в послании, – я не читаю газетенок, подобных вашей, и эта жалкая статейка никогда не попала бы мне на глаза. Однако мои соседи, зная о славном прошлом нашей семьи, показали мне плоды вашего необузданного очернительства. Как же я была разгневана и опечалена, когда увидела имя своего прадеда Николая Ивановича Васильева, которого вы обвинили ни много ни мало в уничтожении многомиллионной золотой находки!

Мне лично не довелось застать прадеда в живых, но бабушка и мать рассказывали об этом человеке только хорошее. Никогда и ни при каких обстоятельствах мой прадед не уничтожил бы культурное наследие молодого советского государства. Я понимаю, что прошло слишком много времени и вы могли не знать настоящей правды об этом человеке. Может быть, вы столкнулись с его врагами и те нашептали в ваши уши полные яда и клеветы жестокие слова. Может быть, фамилия моего прадеда и вовсе вам ровно ни о чем не говорила. Но как вы, не зная правды, посмели упомянуть его имя и сделать нелицеприятный для него вывод? Будто бы мой прадед из чувства ненависти и личной вражды посмел обречь древнее скифское золото на уничтожение?

Да, мой прадед был в 20–30-е годы комиссаром, и я его прошлого нисколько не стыжусь, хотя сегодня это не модно. Я знаю, что вы можете относиться к коммунистам резко негативно – такова современная тенденция. Но, поверьте, прадед был хорошим человеком и настоящим специалистом в своем деле. Еще до революции, в молодом возрасте, он увлекся частным сыском: помог распознать и уничтожить несколько банд фальшивомонетчиков; не без его помощи были раскрыты и громкие дела по кражам древнего музейного золота. Некоторые подельники ювелира Рахумовского благодаря трудам моего прадеда оказались там, где положено находиться криминальным элементам, то есть в тюрьме.

Во время революции и гражданской войны он, как и большинство людей его эпохи, воевал, и я не стыжусь, сообщая, что воевал он на стороне красных. Он был отважным человеком, и по распоряжению товарища Фрунзе его наградили орденом. А после военных дней, голода и тифа прадед вернулся к правоохранительной работе – он боролся на Украине с бандитизмом, ликвидировал остатки банд и возвращал своей стране похищенные грабителями ценности. Себе он не заработал даже лишней копейки. Благодаря ему многое из украденного в годы смуты вернулось в музеи. И что ж он получил от потомков? Благодарность? Нет, вы его обвиняете во всех смертных грехах!

Мой прадед был честным человеком, всегда следовал только закону и голосу своего сердца, он никогда не отправил бы в переплавку культурные ценности, потому что в душе был романтиком и всегда живо интересовался кладами. Я посылаю вам копию нашей семейной фотографии – одной из немногих, где запечатлен мой прадед. Посмотрите на его лицо. Внимательно посмотрите. Неужели вы посмеете сказать, что это лицо хитрого, злобного и изворотливого человека? Мне всегда казалось, что проходимцы и негодяи выглядят совершенно иначе. Потому и взываю я к вашей совести, господин Эльмих! Не берите греха на душу, не клеймите моего прадеда поносными словами. Для реабилитации его честного имени могу предоставить вам бумаги из семейного архива.

С надеждой на понимание Анастасия Зоткина, правнучка оклеветанного вами комиссара».

– Вот влипли, – сказал я, перечитывая послание в пятый раз, – вот ведь влипли!

С письмом и фотографией в руках я отправился в кабинет главного редактора.

Однако тот, лишь взглянув на письмо, усмехнулся:

– Не бери близко к сердцу, – сказал он. – Просто еще одна истеричка.

– Да вы почитайте, – сказал я, положив текст перед ним. – Неловко-то как получилось…

Главный редактор рассердился, но письмо глазами пробежал.

Тут как раз в кабинет заглянул ответственный секретарь и моментально присоединился к обсуждению.

– А мне кажется, – заявил он весело, – что письмо очень полезное. Ты, Эльмих, собственной выгоды никогда не видишь. Взгляни на этот текст с точки зрения новых публикаций.

– Это как? – не понял я.

– Да просто, – ухмыльнулся ответсек. – Тему нашего клада ты ведь уже полностью исчерпал? Можешь не кивать: полностью. А тут нам судьба дает еще один великолепный шанс! Тебе ведь предлагают ознакомиться с семейными документами. Может быть, на основе этих документов ты нас еще целый год будешь статьями обеспечивать!

– Да, Эльмих, – согласился главный, – езжай-ка ты к этой старушке, поговори с ней, в архивы залезь…

– Да ведь я ее прадеда обвинил, – начал было я.

– Никого ты не обвинил! – остановил меня жестом ответственный секретарь. – Ты честно назвал имена, которые имелись в документах. Как фамилия твоего комиссара? Васильев? И фамилия этого прадеда – Васильев? Так ты что, горе наивное, думаешь, будто в такой большой стране был один-единственный комиссар Васильев? Вот поедешь и все на месте уточнишь. Разберешься, тот ли это Васильев. А если родственники разрешат его дневники опубликовать, так мы окажемся только в выигрыше. Настоящие документы! Думай, прежде чем отказываться. Кстати, откуда письмо пришло?

– Из Твери, – вздохнул я.

– Значит так, – обнадежили меня оба моих начальника, – поезжай и поразговаривай.

Так вот на следующий день я и обнаружил себя стоящим на платформе старинного русского городка Тверь. Женщина, которая написала в редакцию гневное письмо, жила буквально в двух шагах от вокзала. Я зашел в подъезд, поднялся на самый верхний этаж и нажал на пуговку старого звонка.

– Кто там? – спросил из-за двери женский голос.

– Я по вашему письму, – начал я объяснять.

– А, корреспондент? – живо воскликнул голос. Тут же запоры были отомкнуты, и меня пригласили войти.

Женщина оказалась высокая, плотная, с коротко остриженными рыжими волосами, и – этого я не ожидал – совсем не старушка.

– Бабульку думали увидеть? – спросила она ехидно. – Плохо же у вас, журналистов, с математикой. Я вам писала, что я правнучка, вот и возраст у меня не совсем старческий. Тем не менее я – последняя в роду Васильевых. И считаю своим долгом восстановить доброе имя хорошего человека. Садитесь.

И мне придвинули стул – жесткий, с прямой спинкой.

Женщина села напротив и, очевидно, ожидала моих извинений. Я смешался, не зная, с чего начать. Почему-то я испытывал неловкость. Хозяйка квартиры тоже не желала приходить мне на помощь. Она сложила руки на животе и смотрела мне прямо в глаза.

– Я понял, вы считаете меня виновным в публикации непроверенных данных? – наконец спросил я.

– Именно так, – сказала женщина и снова замолчала.

– Но я все проверил, я документ за подписью комиссара Васильева держал в собственных руках, – слабо возразил я. – Клянусь, это подлинный документ, архивный.

– Хорошо, клянитесь, – сказала женщина и положила передо мной какую-то книжку.

Я опешил.

– Это Уголовный кодекс, – пояснила она. – Положите на него руку и клянитесь. Как, готовы?

– Клянусь, – пробормотал я, уже плохо соображая.

Разговор, как мне стало совершенно ясно, складывался неудачно. Такого в моей практике еще не было.

– Полную формулу, – потребовала хозяйка.

И я вынужден был дважды или трижды повторить, что клянусь говорить правду и только правду, и ничего, кроме правды.

Некоторое время после этой экзекуции женщина молчала, потом поглядела все так же пристально и выдавила:

– Будем считать, что вы были введены в заблуждение. Постараюсь развеять все ваши сомнения.

Вот теперь хозяйка поставила на стол чашки, блюдца, прочую посуду, и разговор перестал походить на допрос или заседание суда. Женщина тоже немного смягчилась и перестала сверлить меня ледяными глазами; напротив, вдруг оказалось, что она умеет улыбаться, а ее глаза могут смотреть с интересом и вниманием. Мне пришлось рассказать предысторию, связанную с поисками следов старого клада. Потом я деликатно опустил глаза:

– Если каким-то образом оскорбил ваши родственные чувства, прошу меня извинить. Но я пользовался подлинными документами. Может быть, мой комиссар Васильев просто однофамилец вашего прадеда?

– Не думаю, – покачала головой хозяйка. – Мой прадед был как раз специалистом по таким вот делам. В первые годы советской власти ему пришлось принимать участие во многих расследованиях, он ездил по всей европейской части страны. Конечно, в основном это были Центральная и Южная Россия, но он бывал и в Петрограде, и в Москве. Мама рассказывала, что его нередко вызывали к Дзержинскому, он даже с Лениным говорил. Жаль, от того времени писем не осталось, а вот начиная с середины двадцатых годов семейных документов немало. Мой прадед, между прочим, в три музея сокровища вернул, которые были выкрадены, он описывал несколько усадеб и ценности направлял в музеи. Только одно сокровище ему так и не далось полностью…

– Какое? – быстро переспросил я.

 

– К вам это отношения уже не имеет, – усмехнулась хозяйка. – Махновское.

– Махновское? – не поверил я своим ушам.

– Да, – не замечая моей реакции, сказала женщина. – Он всю жизнь за ним гонялся. Несколько тетрадок исписал. Погиб из-за него…

«Надо же, – думал я, – вот и новый подарок судьбы. Махновское золото – да, это очень интересно. Но разрешат ли мне воспользоваться этими тетрадками и восстановить хронологию поисков?» Впрочем, мне не пришлось уговаривать хозяйку – она сама предложила мне ознакомиться с записями своего прадеда. Специально на такой случай у нее имелись ксерокопии семейных документов. Но прежде чем отдать эти бесценные свидетельства времени в мои руки, она посвятила меня в долгую и сложную историю семьи Васильевых.

Ее прадед, Николай Иванович Васильев, был из тех людей, которые в своей жизни всего добились собственными силами. Он родился в 1885 году в семье многодетного священника, достаток которого был ниже даже, чем у местных крестьян, и перед молодым человеком был один путь – идти в семинарию. Васильев мечтал стать сыщиком, так что ему пришлось бежать сразу после выпуска. Он попробовал себя в разных профессиях, был даже матросом на речных судах. Потом ему удалось каким-то чудом поступить на юридический факультет, но из-за левых убеждений скоро он учебу оставил.

Как раз во время первой русской революции он встретил молоденькую барышню, эсерку, и женился на ней. Сын Николая Ивановича по имени Федор родился в 1907 году; в 1928-м он тоже женился, и у него родилась дочь Татьяна, мать моей корреспондентки, а в 1950-м появилась на свет и сама Анастасия. Своего прадеда она никогда не видела, впрочем, как и деда: первый погиб в 1936 году, а второй – во время войны.

О прадеде ей рассказывала мать, но все со слов своей матери. Из этих рассказов вырисовывался образ честного и отважного человека, настоящего героя. Анастасия Кирилловна иным его себе и представить не могла. А мои статьи этот образ искажали. Анастасия Кирилловна пыталась прочесть тетрадки своего прадеда, но мало что поняла. Эти тетрадки кочевали вместе с семьей Васильевых, а затем Зоткиных, по всей стране – от крохотного городка Луганска до Ташкента, где семья была во время войны, а затем по гарнизонам, где нес службу Кирилл Зоткин, отец правнучки Васильева. Однако, как рассказала мне женщина, их никогда не вынимали из чемодана. Анастасии Кирилловне не пришлось долго заниматься розыском – старый черный чемодан хранился в комнате на шкафу. Кроме тетрадок в нем оказались два семейных альбома довоенной поры, книги по юриспруденции и награды прадеда.

– Там все так переплетено! – сказала она, вручая мне ксерокопии документов. – То речь идет о Махно, а то о каком-то кирасире или помещиках из-под Смоленска. Прадед, очевидно, записывал то, что считал нужным, а как в этом теперь разобраться, не знаю, ведь спросить-то не у кого. Вам придется самому докапываться до правды. Если бросили тень на его светлое имя, то попробуйте восстановить истину. Мне вашего опровержения не нужно. Кто будет опровержение читать? И в суд за клевету я вас не поведу, потому что тоже, кроме меня и вас, о его решении никто не узнает. А если вы напишете по этим материалам, как мой прадед возвращал золото своей стране, так много людей прочтет. Таким образом, вы тот ущерб, который ему нанесли, отработаете. Таково мое решение. Согласны?

Конечно, я был согласен. Да и что мне еще оставалось делать?

Старые тетрадки

Все ксерокопии тетрадок комиссара Васильева Анастасия Кирилловна пронумеровала: номера стояли на первом листе, а дальше все шло под скрепку. Этому я обрадовался, потому что был шанс не запутаться хотя бы хронологически. «Интересно, – думал я, переворачивая „обложку“ первой тетрадки, – к какому времени она принадлежит и что содержит?» Я догадывался, что поиски связаны с именем Махно, но ни на первой, ни на второй странице этого имени так и не увидел. Зато тут было другое имя – совершенно мне неизвестное.

«Взяли Пищухина!!!» – гласило первое предложение. Именно так: с тремя восклицательными знаками.

«Пищухин начал давать показания?????» – это вторая строка. Но теперь три восклицательных знака сменились аж пятью вопросительными.

«Срочно еду в командировку». Такова была третья строка, после нее – прочерк.

Кто такой Пищухин? Какие показания и по поводу чего он начал давать? Почему поимка Пищухина обозначена восклицаниями, а дача показаний – вопросами? Куда поехал в командировку Васильев? Это оставалось для меня загадкой. После прочерка шел убористый, наспех записанный текст. Начало строки мне прочесть не удалось, время сделало ее негодной, но дальше можно было разобрать следующее:

«…Немало навредив. Я считал, что розыск этот невозможен без более полных сведений, однако тов. Крупнов требует, чтобы дело было представлено к ближайшей годовщине, что затруднительно, но с новыми данными может оказаться реальным. Родине как никогда требуется увеличение золотого запаса, с ключами к разгадке мы сможем добыть золото для революции.

Как сказал мне в приватной беседе тов. Крупнов, таким образом мы сможем восстановить историческую справедливость. Если однажды мы упустили надлежащий шанс, то теперь, используя наших врагов, мы можем лишить бандитское гнездо своевременного питания, иначе зачем бы враг так и лез к нам, не страшась ни суда, ни наказания?»

Далее следовали непонятные пометки: «пр. список», «связь с ген. Д.», «новор.», «80?».

Насколько я понял, это самая ранняя по времени тетрадь. Анастасия Кирилловна сказала, что записей до 1925 года не сохранилось, следовательно, эта тетрадка ориентировочно относится к 1925-му, не раньше. По сути, запись может и не относиться к поиску кладов. Что думать об этих первых строках в тетради, я не знал. Так что, памятуя помощь своего доброго друга Левки, я набрал его номер.

– Что, Фил, – спросил меня смеющийся голос, – снова я потребовался?

– Да я просто решил позво…

– Не ври хотя бы, – сказал Левка. – Месяц не звонил, а тут вдруг решил. Рассказывай!

– Видишь ли, – смутился я, – собирался, но все как-то… А тут у меня оказались в руках тетради комиссара Васильева…

– Кого?! – удивленно воскликнул Левка. – Еще раз: кого?

– Васильева, комиссара. Хотя, может, не нашего, но кладоискателя, так сказали, – путано объяснял я. – И с первой же страницы у меня волосы дыбом встают. Я думал, что получу связный текст, а тут какие-то рваные записи.

– Интересненько, – сказал Лев. – Связный текст – это воспоминания, а вот записи по горячим следам – они всегда обрывочные. Можно будет глянуть?

– Да-да, потому и звоню, – страшно обрадовался я. – Один не справлюсь.

– Иногда и целый институт не справляется, – услышал я знакомый смешок. – Жди, еду.

Скоро мы уже сидели, склонившись над текстом. Рядом лежала стопка других ксерокопий. С ужасом я подумал, что если и остальной текст так же хорош, как тетрадка номер один, то сидеть нам над расшифровкой не один год.

Левка пробежал глазами первые предложения и наткнулся на поразившее меня: «пр. список», «связь с ген. Д.», «новор.», «80?».

– Чем, ты говоришь, этот комиссар занимался? – спросил он меня придирчиво. – Золотой запас махновцев искал?

– Да, – кивнул я, – так мне было доложено.

– Странно он этот запас искал, – покачал головой Левка. – При чем тогда тут порт Новороссийск, генерал Деникин и те самые восемьдесят подвод, на которых уехало золото Кубанской рады?

– Где ты все это прочел? – охнул я. – Тут же ничего нет ни про генерала, ни про Раду!

– Как это нет? – Левка изо всех сил скрывал ухмылку. – «Связь с ген. Д.» – это, конечно, связь с Деникиным, вряд ли с Дутовым, а «новор.» – это Новороссийск, куда ехало золото Рады на восьмидесяти подводах.

– Так что, это тогда деникинское золото? – не понял я.

– Нет, казацкое, – мотнул головой Левка.

– А Махно тоже казак?

– Махно прежде всего анархист, – рассмеялся Левка. – Если тебя интересует, как может быть связан Махно с краснодарским казачеством, то никак. Но ты погоди, если следак, а этот Васильев следак, свои пометки сделал, то все может быть связано. Известно же, что махновцы грабили всех, кого могли. У Деникина золото отобрали, было дело. Могли и золото Рады грабануть. Нам же мало что известно. Давай-ка глянем, о чем он пишет дальше.

«Долго распекал тов. Грушина за самоуправство и вред следствию. Тов. Грушин оправдывался, что не мог снести вранья, будто тов. Ленин лично вручил батьке большой золотой запас. В результате нанесен ущерб – Пищухин с сотрясением мозга, говорить не может, никого не узнает. Можно ведь было не мраморной пепельницей…»

– Ого, – воскликнул Левка, – наш Васильев еще и гуманист! Значит, ты прав: след махновский. Видишь – про батьку упомянул и про Ленина.

– А Ленин тут при чем?

– А… – Левка сдвинул брови и прошептал: – Открываю страшную тайну: вождь мирового пролетариата сначала так проникся сочувствием к Махно, что снабдил его золотом для борьбы с белогвардейцами.

– Правда, что ли? – даже растерялся я. – Ленин? Он же, вроде, Махно ненавидел? По его же приказу батьку гнали и били, пока не выкинули в Румынию…

– Это потом было, – сказал Лев. – А сначала не только не гнали и не били, а всеми способами обхаживали. У красных части были хилые, а махновские молодцы умудрялись так биться с белыми, что тем приходилось драпать. Это сейчас принято считать, что у Махно была анархическая вольница, которая только и знала, что убивать да грабить. Нет, у него армия была. И приказа Махно не исполнить – это себе смертный приговор подписать. За многое расстреливал: за грабежи, если сам не приказал, за насилие, за антисемитизм…

– Что? Он же первый евреев…

– Вот она – сила советской пропаганды! – покачал Левка головой. – Даже через пятнадцать лет суверенности пробивается. Нет, голубчик, Махно не устраивал еврейские погромы; красные – случалось; белые – тоже; а Махно – нет. Рассказывают, как-то он увидел нехороший плакат, где было про славу батьке и еврейские погромы для полного счастья. Так он что сделал? Взял, вызвал горе-художника и тут же, без объяснений… пустил в расход. А что грабили – конечно, грабили, но не по собственному желанию, а для общей кассы. Махно такие действия никаким грабежом не считал. Слово тогда было отличное – «экс», сокращение от «экспроприация». Все тогда эксами грешили: и махновцы, и красные, и эсеры, – то есть все левые. Экс – это по понятиям, а просто взял и отобрал в свой карман – бандитизм. Бандитов Махно быстро приговаривал.

– Так что, знаменитая дележка в «Свадьбе в Малиновке» – вранье? – удивился я.

– Если при самом батьке – так вранье. А когда его рядом не было и доносчиков не было, так почему бы и нет? В анархисты разный народ подавался. Одно время у Махно даже красных было полным-полно. Вот из этих-то голубчиков он многих на встречу с мертвецами отправил, и за дело – антисемитизм и разбой. Батька, какой бы он ни был, мечтал построить свое государство в Гуляйполе, первую в мире анархическую страну.

Впрочем, страной или государством этот тип народного единства можно назвать с огромной натяжкой. Батька как анархист видел в государстве только зло. Скажем, он хотел основать свободные от насилия и репрессий народные поселения. Он ведь даже с красными договор подписал на создание такого поселения.

Но, сам понимаешь: если рядом диктатура пролетариата, долго ли анархические земли могут просуществовать? Вот-вот – недолго. Как только надобность в махновцах отпала, так и накрылись вольные земли медным тазом. Такая вот, брат, история была у нас.

Но вернемся к Ленину, с которого начали. Многие считают, что был такой прискорбный факт: выделил Ильич махновцам часть золотого запаса. Надо же было хоть что-то людям платить, чтобы с голоду не умерли; оружие нужно было, тачанки опять же и так далее. А при Советах даже упоминать об этом нельзя было – сразу врагом станешь. Вот сказал этот подследственный Пищухин своему следаку про ленинское золотишко и тут же получил по голове мраморной пепельницей. Если, как ты говоришь, это уже год так 1925-й, то есть после смерти вождя мирового пролетариата, то вождь уже стал иконой, – за такое можно было и схлопотать пепельницу. Но поглядим, что там у нас дальше записано.

«Смотрел опись изъятого. Немного денег. Серебряный портсигар. Карта. Крестами отмечены Гавриловка и Старобельск, Ейск, Екатеринодар, Мариуполь, Николаев. Для связи? Поиск? Теперь, пожалуй, добьешься правды…»

– Это адреса кладов, если крестами? – вцепился я глазами в эти строчки.

– Может, адреса схронов, – согласился Левка. – А может, адреса людей, с которыми этот Пищухин должен был встретиться. Махно ведь не терял надежды отвоевать у красных то, что ему принадлежит. С той стороны посылал своих верных людей, пока не понял, что они либо оказываются у чекистов, либо просто пытаются золотишко для себя раздобыть. В конце концов ему надоело заниматься чепухой, перестал посылать лазутчиков. А в первые годы после вынужденной эмиграции махновцы возвращались тайком. У всех была печальная судьба. Но ты на список посмотри. Странный какой-то список…

 

– Почему? – удивился я. – Все ведь на юге.

– На юге-то на юге, но часть населенных пунктов – Краснодарский край. Не, думаю, это были адреса, к кому с весточкой прийти, а не схроны. Разве что махновцам удалось отбить золото Рады и припрятать – не все, конечно, потому что в разных направлениях эти подводы уходили, а какую-то часть. Тем более вполне может быть, что некоторые золотые подводы двинулись из-под Екатеринодара в западном, крымском направлении. А тут мог и Махно… Поглядим-ка, что нам товарищ Васильев имеет сообщить.

«Пищухин умер. Тов. Грушин вне себя от ярости. Приказал доставить сестру Пищухина Татьяну Шерсткову. Женщина ничего не знает, только плачет и просит проститься с детьми. Допрашивал лично. Пустой номер. Клянется, что о приезде брата узнала от следствия. Провели обыск. Пусто. О действиях тов. Грушина сообщил тов. Семененко. Возвращаюсь домой».

Несколько следующих строк не смог расшифровать даже Лева. Там были какие-то расчеты.

Зато ниже обнаружился вполне читаемый текст:

«Срочное сообщение из Гавриловки. Взят Василий Рябых. Копал в пойме. Клянется, что не он первый. Будто бы крестьяне находили царские червонцы. Население упорно молчит. Велел привезти Рябых для дачи показаний.

Маленький мужик, заикается, инвалид. В противозаконной деятельности замечен не был. Вопросы понимает плохо. Говорит, что это после контузии. Бедняк. Пояснил, что на поиски пошел после сна. Видел, что у самой воды нашел таган с золотом. На мой вопрос, чьим золотом, говорит: „Сам, что ли, не знаешь? Тут только одно золото“. Впрочем, в деревне там все считают, что золото есть и спрятано оно батькой.

Провел разведку на местности. Опросил население. Шесть мест.

У излучины.

Под дубом.

Под валуном.

За последним домом.

Затоплено в реке.

Схоронено в поле.

Водили на каждое место. Объясняли, что золото заколдованное и батька якобы договорился с чертями, которым продал душу, они золото и берегут.

Редкостная чушь и невежество».

– Да, – рассмеялся Левка, – эту Гавриловку хорошо тогда трясли. Не один Васильев считал, что если Махно что-то и спрятал, так именно там. Знаешь, – добавил он, – видимо, наш Васильев так и будет нас водить в поисках клада, так что сначала нужно восстановить дороги Нестора Махно, то есть где он был, что делал, когда это имело место быть, а уж потом читать тетрадки дальше. Иначе точно запутаемся.

Батька Махно

Нестор Иванович Махно родился в Гуляйполе в октябре 1888 года (потом эта дата была переписана на 1889 год). По одной легенде, сложившейся вокруг этого человека, когда младенца понесли крестить, ряса на попе, совершавшем обряд, вдруг загорелась. Таким образом будто бы был дан знак, что ребенок – от сатаны и будет разбойником. На самом деле если такое событие и имело место, то батюшка наверняка случайно подпалил одежду от свечки, поскольку был не слишком трезв. Но, скорее всего, это просто легенда.

Семья Махно была очень и очень бедной. Кроме самого Нестора в ней было четверо детей – все мальчики. Отец Махно умер в очень молодом возрасте, так что мать осталась одна с малолетними детьми на руках. Ясно, что нищета была чудовищная. Нестору приходилось с самых ранних лет зарабатывать на жизнь. Он и стада пас, и в мастерской подрабатывал; учился урывками, хотя оказался способным учеником. В это время он сильно увлекся катанием на коньках и едва от своего увлечения не погиб.

«Когда наступила зима и замерзла река, – вспоминал он потом, будучи в эмиграции, – под влиянием нескольких друзей, вместо того чтобы идти в школу, я стал убегать с уроков кататься на коньках. Это новое занятие настолько меня захватило, что целыми неделями я пропускал школу. Мать, конечно, ничего об этом не знала. Она по-прежнему думала, что утром, взяв книжки, я ухожу в школу, а вечером она считала, что я возвращаюсь из школы. На самом деле я ходил только на реку. Наигравшись и накатавшись до самого вечера с сотней таких же шалопаев, я возвращался домой с отменным аппетитом. Эти уроки катанья отменно продолжались до середины поста, когда все это вдруг кончилось. Мельчайшие подробности этого дня остались навсегда в моей памяти.

Как обычно, мы катались с одним из товарищей, как вдруг лед треснул, и мы провалились в воду. Цепляясь за края сломанного льда и барахтаясь по шею в ледяной воде, мы стали громко звать на помощь. Увы, большинство друзей, испугавшись, убежали. Остальные не нашли ничего лучше, как кричать душераздирающими голосами, как и мы сами. Наконец прибежали несколько мужиков и спасли нас из этой опасной ситуации.

Я боялся возвращаться домой в таком виде, так как все мое прошлое, все мои геройские зимние подвиги были бы раскрыты! Поэтому решил спрятаться у своего дяди. По дороге мокрая одежда замерзла. К дяде я пришел в таком состоянии, что он испугался за мое здоровье. Меня раздели, растерли водкой и уложили на лежанку. Затем тетка предупредила мать».

Само собой, после этого случая Махно был основательно бит своей матушкой, но вернулся в школу и снова превратился в прилежного ученика, хотя и ненадолго. Любое насилие или то, что он считал насилием, вызывало у него отвращение. Юный Нестор не терпел ничьей власти над собой. К тому же семья бедствовала, а он мечтал о заработке.

Школа закончилась для Махно, когда тому едва исполнилось одиннадцать лет. Он стал батрачить. Именно в эти годы он очень хорошо запомнил совет такого же подневольного, только совершенно взрослого человека: «Если, Нестор, хозяин решит тебя ударить, возьми вилы и воткни ему в бок». Такова была его школа и его уроки.

В 1905 году молоденький Махно испытал увлечение революцией и прибился к эсдекам. А еще через год он впервые нашел единомышленников – анархо-коммунистов. С этого момента, как он вспоминал, он окончательно стал на путь борьбы за социальную революцию. Он участвовал в эксах, расклеивал листовки и даже пытался убить жандарма. В 1907 году была создана группа «Черный террор», которая возглавила на Украине борьбу крестьян.

В результате подпольной деятельности Нестор оказался сначала в тюрьме, а затем – и в камере смертников. Смертную казнь Махно из-за юного возраста заменили пожизненной каторгой. Его стали перемещать из одной тюрьмы в другую. В 1911 году он оказался в московской Бутырке. Именно здесь он пристрастился к чтению и увлекся науками – то есть вернулся в своего рода школу, хотя и не на свободе. Упущенное в детстве возвращалось теперь благодаря тому, что сидел Махно как политический. Здесь же он познакомился и с человеком, который укрепил в нем убеждения анархиста, – Петром Аршиновым.

В тюрьме Махно встретил начало Первой мировой войны, Февральскую революцию. А 1 марта 1917 года он наконец-то, через десять лет неволи, оказался на свободе: политические выломали замки и решетки, а охранявшие заключенных солдаты не стали им мешать. Он вспоминал, как заключенным разбили кандалы, и впервые за восемь лет Махно почувствовал, что не может стоять прямо, – настолько он привык к тяжелым веригам. А 20 марта Махно уехал из Москвы на свою родину – в Гуляйполе.

«Когда после оккупации Украины австро-германцами Махно летом 1918 г. приехал на время в Москву посоветоваться с товарищами о положении дел, – пишет В. Волин в предисловии к книге П. Аршинова „История махновского движения“, – он жил вместе с Аршиновым. Здесь они познакомились ближе и горячо обсуждали вопросы революции и анархизма.

Уезжая через 3–4 недели обратно на Украину, Махно договорился с Аршиновым поддерживать постоянную связь. Он обещал не забывать Москву, при случае помогать движению денежно. Говорили о необходимости поставить журнал... Слово свое Махно сдержал: он выслал в Москву денег (по независящим обстоятельствам последние до Аршинова не дошли) и не раз писал Аршинову. В письмах он звал последнего работать на Украину, ждал и сердился, что тот не едет.

Через некоторое время Махно неожиданно загремел на столбцах газет как вождь довольно сильного партизанского отряда.

В апреле 1919 г., в самом начале развития махновского движения, Аршинов приезжает в Гуляйполе и с этого момента пребывает почти безвыездно в районе махновщины, вплоть до разгрома 1921 г.».[1]

Именно Аршинов и запечатлел первым все этапы борьбы Махно, и, само собой, по этой работе можно судить о передвижениях батьки и его действиях. Так что нет ничего лучше, чем конспективно изложить эту историю словами Аршинова.

«Брест-Литовский договор, заключенный большевиками с германским императорским правительством, открыл настежь ворота Украины для австро-германцев. Последние вошли в нее полными хозяевами. Они наложили свою руку не только на военную, но и на политическую и хозяйственную жизнь страны. Целью их было – пограбить страну продовольственно. Чтобы достигнуть этого возможно полнее и безболезненнее для себя, они возродили в стране свергнутую народом власть помещиков и дворян, поставив над ним единодержавную власть гетмана Скоропадского…

Продовольственный грабеж Украины, начатый австро-германцами при всемерной помощи правительства Скоропадского, был бесконечно велик и безобразен. Вывозили все: хлеб, скот, птицу, яйца, сырье и т. д., – и все это в таких размерах, с которыми еле справлялся транспорт. Словно попав на гигантские продовольственные склады, обреченные на расхищение, австрийцы и германцы торопились забрать как можно больше, грузили поезд за поездом, сотни, тысячи поездов, и вывозили к себе. Там, где крестьянство противилось этому грабежу, пыталось не отдавать свое трудовое добро, его подвергали репрессиям, шомполовали и расстреливали.

… Всюду, главным образом в деревнях, пошли ожесточеннейшие акты восстания против помещиков и австро-германских властей. С этого началось новое революционное движение крестьян Украины, ставшее потом известным под именем революционного повстанчества…

…

Наиважнейшую роль в деле этого объединения и общего развития революционного повстанчества на юге Украины сыграл повстанческий отряд, руководимый местным крестьянином Нестором Махно.

…

В момент оккупации Украины австро-германцами Махно, по поручению гуляйпольского революционного комитета, создал для борьбы с немцами и Центральной радой батальоны крестьян и рабочих, с которыми в боевом порядке отступал на Таганрог, Ростов и Царицын. В то время местная буржуазия, окрепшая с приходом австро-германцев, уже за ним охотилась, и ему пришлось скрыться. В отместку украинские и немецкие военные власти сожгли дом его матери и расстреляли его старшего брата Емельяна, инвалида войны».[2]

Махно скрылся, успел посетить Москву, чтобы понять, как правильно должен действовать в такой ситуации анархист, защитник крестьян, а затем вернулся домой и создал гуляйпольский партизанский отряд. Таким образом, место рождения и центр движения – Гуляйполе. О специфике махновского отряда пишет и Аршинов:

«За две-три недели действий отряд этот стал предметом ужаса не только для местной буржуазии, но и для австро-германских властей. Район военно-революционных действий Махно имел огромный – от Лозовой до Бердянска, Мариуполя и Таганрога, и от Луганска и Гришина до Екатеринослава, Александровска и Мелитополя. Быстрота передвижения была особенностью его тактики.

Благодаря обширности района и быстрым передвижениям он всегда как снег на голову появлялся в том месте, где его меньше всего ждали, и в короткий срок прошел огнем и мечом по всем пристанищам местной буржуазии. Все те, кто за последние два-три месяца гетманщины успели обосноваться в старых дворянских гнездах, кто пользовался бесправием крестьян, грабя их труд и землю, кто начальствовал над ними, вдруг оказались под беспощадной, неумолимой рукой Махно и его партизан.

 

Быстрые как вихрь, не знающие страха и жалости к врагам, налетали они на помещичью усадьбу, вырубали всех бывших на учете врагов крестьянства и исчезали. А на другой день Махно делал налет уже на расстоянии ста с лишним верст от этой усадьбы на какое-либо большое село, вырубал там всю варту, офицеров, помещиков и исчезал, не дав времени опомниться стоявшим под боком немецким войскам и сообразить, что произошло по соседству с ними. На следующий день он вновь более чем за сто верст от этого села расправлялся с каким-нибудь мадьярским карательным отрядом, усмирявшим крестьян, или вешал вартовых».[3]

Иными словами, нам интересно, что отряд Махно держит под контролем весь юг Украины. Следовательно, ценности могут быть захоронены в любой из местностей к югу от Киева. К тому же, действовавшие в этом регионе другие партизанские отряды, увидев, что деятельность батьки весьма эффективна, стали искать с ним сотрудничества или вливаться в его ряды.

«К этому заключению пришли такие большие и самостоятельные отряды, как отряд Куриленко, оперировавший в Бердянском районе, отряд Щуся и отряд Петренко-Платонова, оперировавшие в Дибривском и Гришинском районах. Все они по собственной инициативе стали составными частями отряда Махно. Таким образом, слияние партизанских отрядов юга Украины в одну повстанческую армию произошло естественно, в силу требований обстановки и голоса масс.

К этому же времени, в сентябре 1918 г., Махно получил название „батьки“ – вождя революционного повстанчества Украины».[4]

Таким титулом наградил его Щусь во время драматического эпизода. Отряд Махно проходил через Дибривский лес в сторону Большой Михайловки, когда стало ясно, что в селе стоит австрийская армия, многократно превышающая численность партизан – тридцать махновцев с одним пулеметом на тачанке против тысячи хорошо вооруженных солдат. Самое удивительное, что Махно удалось разбить австрийское войско. Правда, удержать успех удалось слабо: австрийцы опомнились, подтянули резервы и спалили село полностью. Но партизаны уже вкусили победу. Им в конце концов удалось отвоевать Гуляйполе, и они удерживали его с тех пор за собой. А Гуляйпольский район считался вольным.

На территории Украины кроме махновцев были также представлены большевики и петлюровцы. Между этими вооруженными формированиями постоянно шли стычки и бои. Весной 1918 года большевики отступили на север, в Россию, а Киев был занят войсками Петлюры. На какое-то время им удалось закрепиться, но затем они были выбиты из Киева, и снова вернулись австрийцы и гетман Скоропадский. Правда, к концу 1918-го картинка снова изменилась уже привычным образом – гетман бежал, зато вернулся Петлюра. Под его властью оказалась Северная и Центральная Украина, на юге же власть принадлежала повстанческой армии Махно.

За украинской ситуацией внимательно следили и большевики. Как только власть гетмана была уничтожена, с севера стали двигаться большевистские части. А от Азовского побережья двигалась Добровольческая белая армия Деникина. Таков был расклад сил.

Петлюровцы, взяв власть, не могли не выяснить, кто такие махновцы и чего они хотят. Так что сразу же после взятия Киева Петлюра послал Махно целый ряд вопросов, надеясь на сотрудничество и понимание. Махно высказался просто и честно: он отказался сотрудничать с Петлюрой. Напротив, он повел свои отряды на Екатеринослав. Город был очень хорошо укреплен, и когда свою помощь Махно предложили большевики, он согласился – с этими эсдеками он видел гораздо больше общего, чем с националистами-петлюровцами.

«Как часто с ним бывало раньше и впоследствии, он прибег к военной хитрости. Нагрузив состав поезда своими войсками, он пустил его, под видом рабочего поезда, через днепровский мост прямо в город. Риск был огромный. Узнай петлюровцы про эту хитрость за несколько минут до остановки поезда, они могли бы его целиком полонить. Но этот же риск прокладывал махновцам путь к победе. Поезд въехал прямо на городской вокзал, где революционные войска неожиданно выгрузились, заняли станцию и ближайшую часть города. В самом городе произошло ожесточенное сражение, окончившееся поражением петлюровцев. Однако через несколько дней вследствие недостаточной бдительности гарнизона махновцев город пришлось вновь сдать петлюровцам, подошедшим новыми силами со стороны Запорожья.

При отступлении, в Нижне-Днепровске, на Махно дважды производилось покушение. Оба раза подброшенные бомбы не разорвались. Армия махновцев отступила в район Синельникова. С этого момента на северо-западной границе махновского района создался фронт между махновцами и петлюровцами. Однако войска последних, состоявшие в большинстве из крестьян-повстанцев и насильно мобилизованных, стали быстро разлагаться при соприкосновении с махновцами. И в скором времени фронт был ликвидирован. Громадные тысячеверстные пространства были освобождены от всяких властей и войск».[5]

В этом вольном районе были созданы и первые в стране коммуны – все три вблизи Гуляйполя, они так и носили не названия, а номера: первая, вторая, третья. Повстанцы успели даже провести два съезда, пытаясь определиться, кто враг, а кто союзник. Махновцы понимали, что угрозу их свободе несут как большевики с севера, так и деникинцы с юга. Но первыми пришли враги с юга.

«Деникин, – писал Аршинов, – рассчитывая на запутанную украинскую обстановку, на борьбу петлюровской директории с большевиками, надеялся без особого труда занять большую часть Украины и поставить свой фронт, по крайней мере, первое время, – за северными пределами Екатеринославской губернии. Но он неожиданно наткнулся на упорную, хорошо организованную армию повстанцев-махновцев.

После нескольких боев деникинские отряды стали отступать обратно в направлении Дона и Азовского моря. В короткий срок все пространство от Полог и до моря было освобождено от них. Махновские части заняли ряд важных узловых станций и города Бердянск и Мариуполь. Начиная с этого времени (январь 1919 г.) здесь создался первый противоденикинский фронт – фронт, на котором махновская армия в течение шести месяцев сдерживала поток контрреволюции, лившийся с Кавказа. Он растянулся затем на сто с лишним верст, от Мариуполя по направлению на восток и северо-восток.

…

Однако в течение четырех с лишним месяцев деникинцы, несмотря на отборный состав войск и ожесточенность нападений, не смогли осилить повстанческие войска, преисполненные революционного огня и не менее деникинцев искусные в партизанской войне. Наоборот, очень часто генералу Шкуро приходилось попадать под такие удары повстанческих полков, что лишь отступление на 80–120 верст к Таганрогу и Ростову спасало его от полной катастрофы.

…

В начале 1919 года повстанцы-махновцы после ряда боев отбросили деникинские войска к Азовскому морю, захватив у них около 100 вагонов хлеба в зерне. Первой мыслью Махно и штаба повстанческой армии было – послать все захваченные продовольственные трофеи голодающим рабочим Москвы и Петрограда. Широкая повстанческая масса восторженно приветствовала эту мысль. Хлеб, в количестве около 100 вагонов, был доставлен в Петроград и Москву в сопровождении махновской делегации, горячо принятой Московским Советом».[6]

В большевиках махновцы пока что видели союзников, а не врагов. Или… врагов, но в отдаленном будущем. На текущем этапе их куда сильнее волновали деникинцы и петлюровцы. Это была реальная угроза. Большевики же и вовсе не понимали, кто такие махновцы, считая их весьма полезными в деле борьбы с белыми и даже предлагая поскорее влиться в ряды красных. Махно такое вливание, само собой, было совсем не нужным. Но на какое-то время, считая, что расхождение с большевиками – сугубо идеологическое, махновцы вошли в состав красных под названием Третьей бригады, которая затем была переименована в Первую Революционно-Повстанческую Украинскую дивизию, а еще позже получила название Революционной Повстанческой армии Украины (махновцев).

Однако внезапно стало ясно, что военное соглашение военным соглашением, а большевики хотят от вольного района полного подчинения. Когда в Гуляйполе прошел Третий повстанческий съезд, на это событие тут же откликнулся представитель большевиков Дыбенко, назвав съезд контрреволюционным, а организаторов – мятежниками, которых следует предать репрессивным мерам.

Впрочем, конфронтация с большевиками была не только у махновцев. Первыми от красных решили отложиться григорьевцы, которые периодически подпадали под влияние то петлюровцев, то большевиков. На сей раз они решили изменить красным, что было недопустимо и для махновцев. Махно издал по этому поводу такое распоряжение:

«Мариуполь. Полевой штаб армии махновцев. Копия всем начальникам боевых участков, всем командирам полков, баталионов, рот и взводов. Предписываю прочесть во всех частях войск имени батько-Махно. Копия Харьков Чрезвычайному Уполномоченному Совета Обороны Каменеву.

Предпринять самые энергичные меры к сохранению фронта. Ни в коем случае не допустимо ослабление внешнего фронта революции. Честь и достоинство революционера заставляют нас оставаться верными революции и народу, и распри Григорьева с большевиками из-за власти не могут заставить нас ослабить фронт, где белогвардейцы стремятся прорваться и поработить народ. До тех пор пока мы не победим общего врага в лице белого Дона, пока определенно и твердо не ощутим завоеванную своими руками и штыками свободу, мы останемся на своем фронте, борясь за свободу народа, но ни в коем случае не за власть, не за подлость политических шарлатанов.

Комбриг батько-Махно».[7]

Большевику Каменеву он пообещал фронта ни в коем случае не сдавать. Шел май 1919 года. В то же время Махно решил переманить григорьевцев на свою сторону. Это негативно восприняли уже большевики, решившие, что батька собирается сговориться с атаманом Григорьевым за их спиной. Григорьев, понимая, что от Махно зависит его будущее, послал в Гуляйполе такую телеграмму:

«Батько! Чего ты смотришь на коммунистов? Бей их. Атаман Григорьев».[8]

Батька на телеграмму не ответил – напротив: анархисты издали многословную прокламацию, чтобы объяснить, кто такой Григорьев, – в нем они видели бывшего царского офицера и антисемита (в Елисаветграде атаман провел парочку весьма кровавых погромов). А с юга уже начиналось наступление огромного добровольческого войска Деникина. Это были объединенные силы Дона, Кубани, Кавказа. С севера же на Гуляйполе пошли красные части Троцкого.

«Троцкий издал ряд приказов по войскам Красной армии, призывая последнюю к уничтожению махновщины в самом ее корне. И, кроме того, им был дан тайный приказ, предписывавший схватить во что бы то ни стало Махно, членов штаба, культурных работников движения и передать их суду военно-революционного трибунала, т. е. казнить».[9]

 

Махновцы оказались между двух сил: на севере – Троцкий; на юге – Деникин. Выбирай, что душе угодно. Большевики специально отвели несколько своих отрядов и оголили границу Вольного района. В эту брешь тут же ворвались войска Деникина. Линия Мариуполь – Кутейниково – Таганрог оказалась во вражеском окружении.

Самого батьку пытались взять тихо, но он был предупрежден сторонниками, и хотя и находился на одном бронепоезде вместе с красными командирами, но успел вовремя ускользнуть, сообщив большевикам, что вынужден отказаться от своего поста и сдать все дела в связи с негативным к себе отношением и недоверием со стороны Троцкого. Нестору удалось вырваться со станции Гяйчур к Пологам и Александровску. Рядовых махновцев он, тем не менее, просил оставаться в армии красных и сдерживать наступление деникинцев.

Однако силы были неравными: в конце июня пал Екатеринослав, а в середине июля – Харьков. Большевики начали спешную эвакуацию. Махновцы поняли, что красные бегут и сражаться за Украину не собираются. Тогда Махно вернул себе сложенные полномочия и начал борьбу и против деникинцев, и против большевиков. Первоначально Махно пришлось отступать под ударами белых: он отошел от Александровска, затем от Долинской и оказался под Елисаветградом.

Атаман Григорьев, недоверие которому высказал Махно, в это время занимал Херсонскую область. Именно здесь в конце июля 1919 года состоялся повстанческий съезд. На нем выступали как Григорьев, так и Махно. Причем Григорьев сразу сообщил, что нужно примкнуть к Деникину, а потом уж, после уничтожения большевизма, выяснять, как дальше строить жизнь. Это заявление стоило ему отнюдь не будущей, а собственной жизни. В атамана сначала выстрелил махновец Каретников, а затем – и сам батька. Охрана атамана оказалась уничтоженной раньше, чем успела прийти тому на помощь.

Григорьевцы, потерявшие своего командира, тут же влились в повстанческую армию Махно. Влились в эту армию и крымские большевистские части, которые, увидав бегство красных, быстро сменили у себя командиров и в полном составе перешли на сторону батьки. С этой минуты красных частей на Украине больше не было. Недавние большевики стали повстанческой армией. С махновцами они слились в селе Добровеличковке.

Однако на первых порах деникинские части были сильнее. Махновцам пришлось отступать от Елисаветграда и Одессы. Бои были постоянными и кровопролитными. Махновцев гнали на Умань, где стояли петлюровцы, которые внезапно предложили махновцам помощь и нейтралитет: они взяли в свои больницы раненых, а их было множество, и не предпринимали против махновцев военных действий. Но нейтралитет оказался хорошо спланированной уловкой. Петлюровцы решили уничтожить повстанцев, пропустив деникинцев. 25 сентября махновцы внезапно оказались в окружении у села Текуче. Деникинцы ожидали, что тут и наступит конец армии Махно. Однако ночью махновцы совершили невозможное: они разбили добровольческую армию и отбросили белые части к реке Синюхе. С этого дня началось возвращение занятых деникинцами земель:

«…Махновцы заняли Долинскую, Кривой Рог и подошли к Никополю. А еще через день на рысях был захвачен Кичкасский мост через Днепр и занят город Александровск. Как будто в завороженное, сонное царство влетели махновцы: никто еще не знал о их прорыве под Уманью, не имел представления о том, где они; власти не принимали никаких мер, пребывая в обычной тыловой спячке. Поэтому всюду махновцы являлись врагам, как весенний гром, неожиданно. За Александровском последовали Пологи, Гуляйполе, Бердянск, Мелитополь, Мариуполь. В неделю-полторы весь юг Украины был очищен от войск и властей Деникина».[10]

В конце октября махновцы взяли Екатеринослав. Весь юг снова принадлежал повстанцам. Добровольческую армию не смогли спасти даже кавалерийские части Мамонтова и Шкуро. Наступление деникинцев к декабрю сменилось полным их разгромом.

А с севера, воспользовавшись моментом, снова двинулись красные. Махновцы видели в них не врагов, а союзников. И зря. Первое, что решили красные командиры, – двинуть части махновцев на запад, воевать с Польшей. Махновцы ответили отказом и вернулись в Гуляйполе. Теперь боевые действия разгорелись между красными и махновцами. Большевики многократно засылали в среду махновцев убийц, надеясь уничтожить батьку, но это им так и не удалось.

«Имелись точные сведения, – писали повстанцы, – что для этой цели организована особая группа при Всеукраинской Чека, во главе которой стоят старые большевистские охранники и заплечных дел мастера Манцев и Мартынов. Сотрудниками в эту группу вербуются исключительно бывшие налетчики, присужденные к расстрелу, которые за сохранение их жизни обязуются быть сотрудниками Чека.

Имеются среди провокаторов лица, которые так или иначе имели связь с анархическим движением, как, например, Сидоров Петр, Петраков (Тима-Иван), Женя Ермакова (Сухова Анна), Чалдон и Бурцев. Их связь с анархическим миром имела отношение больше всего к боевым делам. Имеются также теперь сведения, что в числе провокаторов числится и „Николай высокий“ – индивидуалист, выпускавший в прошлом году в Харькове журнал „ К свету“ и известный еще под именем Василия.

Эта группа провокаторов в своем предательстве не знала границ. Зная многие адреса и подпольные квартиры со времен деникинщины, они врывались в квартиры к товарищам и устраивали форменные погромы, не говоря уже, конечно, о том, что все известные им анархисты, так или иначе враждебно настроенные по отношению к большевистской власти, арестовывались ими и расстреливались.

Погромив как следует в Харькове и Одессе, эта милая компания, во главе со своим шефом Манцевым, перебралась в Екатеринослав, чтобы там наладить и оттуда выслать сотрудников для убийства батьки-Махно.

Но „революционеры“ большевики за трехлетнее свое царствование уже забыли, как искренно служили царскому правительству его провокаторы, как очень часто из них выходили Петровы питерские, которые достойно мстили за свой позор. Так и в данном случае. Среди прельщенных большевиками за деньги и спасение жизни провокаторов все же находятся лица, которые, видно по какому-то долгу своему, или, возможно, от сознания совершенного ими предательства, предупреждают все затеи господина Манцева и его компании».[11]

Весной—летом 1920 года махновцам приходилось постоянно менять дислокацию: они совершали многокилометровые переходы, появляясь то на Дону, то под Полтавой, то под Херсоном. В то же время повстанцам приходилось вступать в сражения с частями адмирала Врангеля. Врангелевцы периодически пытались договориться с батькой, но им не везло: всех переговорщиков ожидала одна участь – смерть.

Махно с Врангелем разговаривать отказывался. Несмотря на конфронтацию с красными, повстанческая армия надеялась разбить белое войско совместными усилиями – махновцы даже посылали телеграммы в Москву. Однако реальный московский представитель появился на Украине только в октябре, когда врангелевцам удалось отвоевать Гуляйполе, Бердянск, Александровск и Синельниково: товарищи решили, что Махно достаточно ослаблен и его теперь можно использовать для своих целей.

Делегация красных посетила город Старобельск, где находилась ставка Махно. Там-то и было заключено то самое Старобельское соглашение между махновцами и большевиками, о котором мне говорил Лева. Махновцам пообещали прекращение гонений, свободу слова, свободу выборов, сохранение армии, а также создание свободного анклава – «организация в районе действий махновской армии местным рабоче-крестьянским населением вольных органов экономического и политического самоуправления, их автономия и федеративная (договорная) связь с государственными органами советских республик».

За три недели постоянных боев армия Махно очистила от войск Врангеля весь юг Украины и подошла к Перекопу. Та самая, известная из всех учебников, переправа через Сиваш, велась не красными, а армией батьки Махно. Красные части стояли у самого Перекопа. После этой кровопролитной битвы за Сиваш в наступление пошли и красноармейцы, вынудив белую армию отступать и отступать к южному берегу Крыма.

Врангель был разбит в середине ноября, а 26 ноября началось повсеместное уничтожение махновцев по всей Украине. С тяжелыми боями в декабре 1920 года крымской группировке Махно удалось пробиться в село Керменчик, где стояли повстанческие части. Вместо кавалерийского отряда в полторы тысячи сабель вернулись всего двести пятьдесят израненных и измученных бойцов. Угрозы возвращения белых больше не существовало. Главным врагом красных стали махновцы. Теперь все части большевиков шли против армии Махно.

Победить эту силу, Нестор Иванович знал, невозможно, а потому поставил себе целью спасти тех, кто будет уничтожен победившей диктатурой. Махно решил уводить армию от красных частей и червонного казачества. Ему удалось провести свои войска в тяжелое зимнее время, старательно избегая боев, через Киевскую область, Полтавскую, Харьковскую, Курскую, выйти к Белгороду и снова взять направление на Дон, Екатеринослав, Таврию. Отдельные части повстанцев были отправлены батькой на Кубань, в Воронеж, Харьков, Бердянск, Мариуполь. Летом 1921 года он посылал отдельные отряды в Полтаву, Самару, даже Сибирь.

«Все лето 21-го года мы не выходили из боев, – писал сам Махно в письме П. Аршинову. – Засуха и неурожай в Екатеринославской, Таврической, частью Херсонской и Полтавской губ., а также на Дону, заставили нас передвинуться частью на Кубань и под Царицын и Саратов, а частью на Киевщину и Черниговщину. На последней все время вел бои тов. Кожин. При встрече с нами он передал мне целые кипы протоколов черниговских крестьян, которые гласят полную поддержку нам в борьбе за вольный советский строй.

Я лично с группами Забудько и Петренко сделал рейс до Волги, обогнул весь Дон, встретился со многими нашими отрядами, связал их между собою и азовской группой (бывшая Вдовиченко).

В начале августа 21 года, ввиду серьезных ранений у меня, решено было временно выехать мне с некоторыми командирами за границу, на излечение».[12]

Махно думал, что это только на время. Оказалось – навсегда. За последние пару лет батька был неоднократно ранен – раздроблена нога, ранение в живот, а восемь ран, полученных в одном бою, он посчитал поверхностными.

«22 августа со мной снова лишняя возня, – рассказывал он, – пуля попала мне ниже затылка с правой стороны и навылет в правую щеку. Я снова лежу в тачанке. Но это же ускоряет наше движение. 26-го августа мы принимаем новый бой с красными, во время которого погибли наши лучшие товарищи и борцы – Петренко-Платонов и Иванюк. Я делаю изменение маршрута и 28 августа 1921 г. перехожу Днестр. Я – за границей...»[13]

Отход в Румынию был проведен совершенно гениальным образом. Сначала к красному пограничному посту у переправы через Днестр подъехали двадцать конных красноармейцев. «Это вы вызывали нас на помощь? – крикнул запыленный командир. – Где махновцы? Пора кончать?» Пока недоумевающий пост пытался сообразить, откуда взялся этот отряд и что произошло, махновцы разоружили пограничников и благополучно переправились на другую сторону реки. «Красным» отрядом, неожиданно прибывшим к советской границе, командовал махновец Задов, он же Зиньковский. Да и весь этот отряд состоял из махновцев, переодетых в красноармейскую форму. Более дерзкого способа перехода границы вооруженными людьми без единого выстрела советская история не знает.

Известно, что в эмиграции Махно жил крайне бедно, ему даже пришлось работать сапожником. Его жене Галине, покинувшей родину вместе с мужем, один из махновцев, Лев Задов, подарил на прощанье золотой перстень – все, что у него было. У самого Махно не было даже перстня. Интересно, куда же делись те несметные богатства, о которых упоминают все, кто пишет про повстанческую армию Махно? Но сначала я решил понять, откуда бралось у Махно золото и каким образом распределялось.

Золотые эксы

Как уже говорилось, к эксам в повстанческой армии батьки относились положительно. Впрочем, этим грешили практически все, кто сражался под знаменами революции. Ведь все они рассматривали революцию именно как способ перераспределения богатства и власти. Так что ограбить банк, освободить от золота и денег поезд, вынести из богатого дома ценности даже за грех не считалось – это было совсем иным: торжеством справедливости.

И справедливости ради стоит сказать, что крестьян или рабочих на вольной земле махновцы не грабили. Только в очень тяжелые дни, когда армии нечего было есть и нечего надеть, повстанцы позволяли себе проводить частичный отъем продовольствия и носильных вещей. Красные продотряды были куда как жесточе, обирая крестьян и подводя их к черте голодной смерти.

Однако меня особенности подножного кормления повстанческих отрядов не интересовали, меня как раз интересовали махновские эксы. То, что они были и проводились грамотно и часто, вовсе не слухи. Золото, гулявшее в этой армии, – тоже истинная правда. Конечно, периоды владения золотым запасом чередовались с периодами полнейшей нищеты. Но кто же, по документам, подвергался махновским эксам?

По материалам историков, изучавших махновское движение, я составил список пострадавших. Поскольку это тот тип историков, которые относятся к повстанческой армии с пиететом и потому стараются объяснить махновские эксы крайней необходимостью, то нет смысла не доверять списку.

Известно, что еще до революции, за 1908–1910 годы, было совершено 19 957 эксов (большая часть падает на анархистов, к которым относился и Махно). Но, само собой, дореволюционные эксы никак не могли стать источником легенды о богатстве повстанческой армии – тогда ее и в проекте не было. Эти деньги ушли на подпитку будущей революции. Они не попали ни в кубышки, ни в банки, ни в схроны. Так что с легкой совестью я вычеркнул все эксы до 1917 года. Хотя бы потому, что если даже в анархической среде золото и появлялось, то оно никак не было связано с самим батькой, который весь этот бурный период российской действительности просидел в тюрьмах, из них восемь лет – в колодках.

Экспроприаторством в армии махновцев занимался проверенный боевой товарищ батьки, уже упоминавшийся Зиньковский (Задов), имевший колоссальный опыт дореволюционных эксов. Весной 1919 года была создана специальная группа Черняка, которой вменялось в обязанности разрабатывать экспроприации в захваченных махновцами населенных пунктах. Называлась эта структура армии «группой по контрибуциям и реквизициям», позже она оформилась как армейская контрразведка.

Аналогичными группами кроме махновцев обладали все красные и черные войска. Например, экспроприациями и реквизициями занимался отряд Щорса, войско Григорьева, красная бригада Дыбенко и т. д. Другого способа выжить и продолжать деятельность не было ни у красных, ни у черных, ни у зеленых. Эксов, очевидно, было множество, это было самое обыденное явление. В мой список попали только те, которые выделялись на общем фоне, то есть принесшие богатый улов.

Боевику Соболеву было поручено действовать в Москве и взять для повстанческих нужд в некоем советском учреждении 40 миллионов рублей золотом. В феврале 1919 года эксы были проведены в Бердянске и Мариуполе. Сведений о захвате золота нет, поэтому принято считать, что в этих городах ограничились отъемом одежды и продовольствия. Тогда же был создан отряд М. Никифоровой, сплошь состоявший из боевиков. Предприимчивая экспроприаторша даже сумела выбить для подрывной деятельности в стане врагов-белогвардейцев немалые деньги у самого Махно.

Отряд планировал поход на Ростов для взрыва ставки Деникина, поход на Сибирь для уничтожения ставки Колчака, поход на Харьков для освобождения захваченного красными махновского штаба и взрыва Чрезвычайного трибунала. Никифорова знала, что батька не одобряет таких глобальных акций, поэтому, когда они встретились на станции Большой Токмак, между ними сначала произошла ссора, едва не закончившаяся перестрелкой, но «железная» женщина убедила Махно в серьезности намерений. Тому ничего не оставалось, как выдать Никифоровой 250 тысяч рублей золотом.

Глобальные походы не удались, но это не означает, что боевые отряды не занимались привычным делом по мере движения к цели, то есть что они не проводили эксы, совершая свои походы. К самому Махно никифоровские эксы отношения не имеют, но можно смело исключить из его обихода те 250 тысяч золотых рублей, которые были вручены Никифоровой. Скажем так: казна Махно стала легче именно на эту сумму.

В том же году в Москве был создан (совместно с левыми эсерами) «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан-анархистов подполья», филиалы этого комитета находились во множестве городов России и Прибалтики. Основная его задача – проведение эксов для снабжения армии Махно. Московский комитет активно готовил и террористические акты: планировалось даже взорвать Кремль со всем правительством. Взрывчатку для этой цели привозили с Поволжья, из Брянска и Тулы. В целом эксы оправдывали покупку и производство (имелась собственная лаборатория) взрывчатых веществ.

В июле 1919 года был ликвидирован атаман Григорьев со всем своим золотым запасом (тоже, между прочим, добытым с помощью эксов). Махновцы получили 124 килограмма золота в слитках, 238 пудов серебра и около полутора миллионов рублей золотыми монетами царской чеканки – атаман только что провел свой экс, взяв Одесский банк.

В местечке Синельниково бойцам Махно удалось не только разгромить деникинские части, но и захватить два обоза с ценностями и золотом. Это были деньги, которые Деникин должен был выплатить за помощь Антанты. Белому генералу пришлось доказывать ожидавшим уплаты французам, что золото частично оказалось в руках батьки Махно, следовательно, платить нечем. Антону Ивановичу верить можно: он никогда золота не присваивал и был исключительно честным человеком. Так что деникинское золото, с трудом собранное для того, чтобы оплатить поставленные белым пушки, одежду и еду, ушло в «золотой арсенал» повстанческой армии. Имеются сведения, что деникинское золото было упаковано в тюки и обтянутые рогожей сундуки, которые батька возил за собой. Сколько там было золота, никто не знает, но, очевидно, изрядное количество.

В Екатеринославе и Гуляйполе были проведены эксы по квартирам бежавших из добровольческой армии белых офицеров. Сам Махно открещивался, что давал такой приказ. Однако подобные эксы проводили – батьку просто не ставили об этом в известность. Очевидно, сумму полученных таким образом ценностей мы никогда не узнаем, но известно, что квартирный обход в Екатеринославе длился трое суток.

Взысканию контрибуции с банков положил начало сам Махно. Об этом он так рассказывал в своих воспоминаниях:

«В Гуляйполе был коммерческий банк, которого мы сознательно пока что не конфисковывали, деньги которого находились в Александровском государственном казначействе, но канцелярскими работами он еще занимался, надеясь и после Октябрьской революции развернуть свою работу для наживы бездельников.

…

Все время революции кредитный банк в Гуляйполе спекулировал и мародерствовал за счет труда. По праву он должен бы быть давно экспроприирован и передан в общий фонд труда. Ни коалиционное правительство Керенского, ни большевистско-эсеровское правительство этого сами до сих пор не сделали и мешают сделать это самому революционному народу. Поэтому я предлагаю, чтобы Гуляйпольский районный революционный комитет постановил не считаться с правительством большевиков и левых эсеров и потребовать от правления банка внести в революционный комитет на революционные цели в 24 часа двести пятьдесят тысяч рублей. Эта резолюция была принята без прений, единогласно.

На другой день я зашел в банк и объяснился по этому постановлению с директорами. Они попросили комитет продлить срок взноса на три дня. Сами же собрали всех вкладчиков и с ними сообща, при энергичном участии социал-демократа Збара, стоявшего за требование комитета, подписали свои пропорционально ими самими распределенные чеки. А кто не явился на это банковское собрание, тому дирекция банка послала своего агента вместе с членом революционного комитета, чтобы он подписал свой чек. В течение четырех дней чеки были собраны, а на пятый – член комитета с уполномоченным от банка поехал в Александровск и получил указанную сумму денег.

Так на первые шаги революционного дела, дела, открывающего путь борьбы за расширение, углубление и творческое развитие великой русской революции, которая находилась все время под гнетом власти, даже революционной, какой в это время была власть большевистско-левоэсеровского блока, революционный Гуляйпольский район трудящихся добыл себе денежные средства, нужные на литературу и разъезды пропагандистов и организаторов труда против капитала и власти».[14]

С весны 1919 года проводились регулярные эксы по всем банкам и казначействам, оказавшимся на территории, где проходила армия Махно. Их можно дать единым списком: Мариуполь, Юзовка, Бердянск, Мелитополь, Геническ, Александровск, Алешки, Нововоронцовка, Кривой Рог, Новый Буг, Екатеринослав. Эти эксы проводились совершенно официально, по приказу командования. На богатых жителей, то есть нетрудовой элемент (помещики, купцы, офицерские семьи, домовладельцы), накладывалась контрибуция, которую недаром называли «агрессивной». Точной меры, что считать контрибуцией, а что грабежом, не было.

 

По сведениям историков, на Александровск была наложена контрибуция в 50 миллионов рублей, на Екатеринослав – тоже 50 миллионов, на Бердянск – 25 миллионов, на Никополь – 15 миллионов. Однако полностью наложенную контрибуцию города выплатить не смогли. С Мариуполя получили 10 миллионов, с Екатеринослава – 7 миллионов, с Бердянска – 15 миллионов, с Никополя – 8 миллионов.

По приказу, экспроприации подлежали также все ломбарды на завоеванных землях. (Белые ломбарды не трогали.) Количество ценностей (драгоценности, предметы роскоши) учету не подлежало. Однако известно, что часть полученных таким образом сокровищ перераспределялась среди беднейших слоев местного населения: неимущих (раздача денег на пропитание), обитателей больниц и приютов. Сумма средств, выданных в одном только Екатеринославе, впечатляет – 1 миллион рублей.

Известно, что банковские эксы повстанцы проводили и в неподконтрольных им районах: в Ростове, Таганроге, Мелитополе. У них были и свои явочные квартиры, и боевики в Одессе, Николаеве, Херсоне, Киеве, Полтаве, Юзовке, Таганроге, Ростове-на-Дону, Ейске, Севастополе, Харькове, Черкассах, Новороссийске, Симферополе, Ялте, Керчи, Феодосии, Москве.

Деньги отряды Махно добывали и во время рейдов в тыл противника. В феврале 1920 года таким образом была взята деникинская армейская касса в Гуляйполе. Некоторые цифры эксовской деятельности можно соотнести, читая постановления махновского штаба. Например, один из проштрафившихся повстанческих командиров, до того являвшийся командиром гарнизона Екатеринослава, сумел прокутить 5,5 миллиона рублей контрибуции, за что и был расстрелян.

Эксы проводились и по всему пути следования армии летом 1920 года – в Полтавской, Херсонской, Екатеринославской областях. В банке города Старобельска, например, было взято 22 миллиона рублей. Экспроприация коснулась и богатых предприятий Украины – сахарных заводов. В 1920 году под экспроприацию попали Венгерский, Глебенский, Циглеровский заводы. Кроме наличности махновцы брали и сахар – в 1920–1921 годах 18 сахарных предприятий дали махновцам 17 тысяч пудов сахара, который в голодные дни считался даже лучшей валютой, чем золото.

Конечно, наиболее вероятные места, где может быть спрятано золото Махно, – это места, где значительное время стоял батька, места, где происходили крупные сражения. Менее значительные схроны можно искать вблизи взятых махновцами городов, которые приходилось спешно оставлять. Агентурные же клады, предназначенные для финансирования многочисленных агентов Махно в стане врага, – по всей европейской части страны и не только на Украине. Есть еще клады, не связанные с казной повстанческой армии, но имеющие отношение к рядовым повстанцам, которые могли прятать ценности после победы красных. Кто-то смог этими деньгами воспользоваться, а кто-то нет.

Так что исследователи называют в качестве возможных мест, где стоит искать сокровища батьки, Дибровский лес и Гуляйполе, город Старобельск, окрестности Никополя, берег Азовского моря, окрестности Мелитополя и Екатеринослава (село Гавриловка).

Ройте в Каменных могилах

– Хорошо поработал, – похвалил меня Лева, – начинаешь учиться. С этими сведениями будет куда как проще понимать, о чем нам сообщит товарищ Васильев из тетрадки.

«Сообщили из Таганрога, – с трудом разобрали мы почерк комиссара, – задержан с царскими червонцами местный житель по фамилии Попов. Проведен обыск. В доме под полом обнаружен тайник из шестнадцати монет, пяти золотых цепочек и кольца с красным камнем. Первоначально вводил следствие в заблуждение, сообщая, что случайно наткнулся на ценности, когда расширял погреб в доме. Допрошен с пристрастием, после чего показал, будто выкопал золото на пригорке за городом под большим валуном. Возили на место для опознания. Валуна не нашли. Попов под арестом.

Выехал срочно. Может быть, есть связь. Проверил. Попов Сергей Прохорович. Уроженец города Керчь. Переехал в Таганрог два года назад. Женат на местной, дочке священника. Имеет ребенка полутора лет. В контрреволюционной деятельности прежде замечен не был. Беспартийный. Инвалид (повреждено сухожилие на правой ноге, хром). Работает лудильщиком.

Допрошен мной, показал, что в момент находки был сильно пьян, потому места показать с точностью не может, помнит, что был за городом, проснулся у большого камня, стал осматриваться и вдруг заметил в лунном свете какой-то блеск, копнул пальцами (под ногтями выявлены следы земли), вытащил цепочку. Тогда взял осколок камня и начал рыть. Вытащил все, что лежало в ямке, совсем не глубоко, без тары. Набил карманы и побрел домой. Утром решил продать пару золотых зубному технику. Техник сообщил в органы. Тут-то гражданин Попов и был взят под стражу.

Рассчитал, что с больной ногой Попов вряд ли мог находиться далеко от города. По показаниям жены, вернулся домой еще до рассвета. Если стал копать при свете луны, то находку совершил в пределах четырех-пяти километров, с учетом раскопок. Отправил с разъяснением сотрудников обыскать окрестности города, обращая внимание на повреждение земли и прочие следы работ. Безрезультатно. Либо врет, либо место тайника расположено дальше, хотя это проблематично. Были опрошены владельцы автомобилей (шесть человек) и крестьяне из ближних сел. Результат отрицательный: гражданина Попова не подвозили. На время следствия Попов помещен в камеру.

Через день явилась с повинной жена Попова. Сказала, что ценности принадлежат ее отцу, ныне покойному. Были зарыты в подполе. Будто бы она не знала, что золото было спрятано, поскольку прятали во время махновщины, якобы была мала. Учитывая, что означенные события происходили 8–9 лет назад, а сегодня гражданке Поповой двадцать пять лет, то правду утаивает. Девушка в 16–17 лет была вполне сознательной. Ценности опознала, увидев цепочку с медальоном и кольцо. Принадлежали матери. По факту сокрытия ценностей от революционного народа велел действовать строго по закону. Для ребенка нашел хороший детский дом».

– Да, – вздохнул я, – какой гуманный человек. Душевный.

– А что ты удивляешься? – пожал плечами Левка. – Время было такое. Странно, если бы он дело закрыл и всех отпустил, вряд ли бы его начальство такой поступок оценило. Зато теперь, – и глаза у него сверкнули, – можно точно сказать, в каком году составлена эта тетрадка. Таганрог – это 1919 или 1920 год. Значит, записывал он в 1927–1928-м, может быть, но вряд ли в 1929 году, а совсем не в двадцать пятом! Скорее даже в 1927-м, да, думаю, что в двадцать седьмом. Сам, очевидно, большой надежды на этот след не питал. Иначе бы стал разрабатывать, вынимать признания. Сразу понял, что дело житейское – обычное сокрытие.

«Отправлен в Луганск. Ознакомился с показаниями гражданина Мякушко. При Махно был в составе банды. Содержался в тюрьме города Ленинграда. Перед этапированием показал, что совершал ряд диверсий в Красной Армии, дважды взрывал наши поезда, минировал здание Губчека; дал полное признание и указал, что ценности бандита Махно видел лично и помогал прятать в городе Старобельске Луганской области.

Просил разрешения у ленинградских товарищей допросить гражданина Мякушко лично. Отказано. Просил вывезти гражданина Мякушко для следственного дознания на месте преступления. Отказано. Послал запрос в Москву. Получил справку, что данный гражданин до места отбывания наказания не доехал, а умер от воспаления легких.

Протоколы допросов, касающиеся спрятанной казны Махно, получил. Ничего не понимаю. В качестве места сокрытия сокровища Мякушко указывает дом купца Лаврухина. Поднял архивы города. Означенного купца в городе Старобельске никогда не было, как не было и его дома. Адрес, указанный в качестве верного, занимает местная больница. Больница построена еще до революции и иного владельца не имела. В годы махновщины использовалась по назначению.

Послал свое заключение товарищам из Ленинграда с указанием их ошибок. Получил ответ, что арестованный мог намеренно вводить следствие в заблуждение. Целью следствия имелось выявить характер преступных деяний, а не вести розыск утаенных ценностей. Мне предложено провести розыск на основе показаний арестованного, по своему усмотрению. Приступил.

В ходе работы начал опрос местных жителей. Наиболее важные показания вношу в тетрадь.

Самойлова А., продавец. При махновцах не жила, но мать работала медсестрой. Один бандит ей втайне сообщил, что клад был утоплен Махно в трех верстах от города. Вроде бы не было времени прятать, так бандиты просто сбросили сундуки в количестве десяти прямо с тачанки. Не верю ни единому слову.

Мешкова Д., учительница. От стариков слышала, что клад утоплен. Сначала Махно приказал собрать все золото из тайников. Затем золото переплавили и отлили из него коня в натуральную величину с тачанкой и пулеметом. В таком виде затопили. Глупость. У бандита не было времени заниматься раскопками и что-то плавить и отливать. Он бежал от нашей армии со всех ног. Не верю.

Ушкуров И., старик. Слышал, что у бандита были интимные отношения с монашкой из Старобельского монастыря, та и помогла спрятать ценности в подземном ходе. Это следует проверить.

Рожин Г., фармацевт. Был в революцию мальчиком. Видел, как при отступлении бандитов черная сотня прятала сокровища. Может указать место. Очень настойчив. Теперь приходит ко мне каждый день. Не верю.

Иванов П., Клишкин Н., Сугурко Д., Охапча В., Лубенюк З. Показали, что если существует тайник, так расположен либо в самом монастыре, либо в подземных ходах под монастырем.

Жихарь А., Жгун В., Коноплев А., Турмахин И., Лыко И., Свержин К., Мшекотина А., Торгалева В., Суслик Ч. показали, что слышали рассказы старожилов, что клад находится в лесу. Место указать не могут.

Верчь И., Слюба В., Сухой Н., Кашкина Т., Кашкина Ф., Кашкин А., Лещук В., Дрошенко В., Гоголев Б. показали, что слышали от старожилов, будто клад вывезен из города при отступлении. По одним сведениям, бандиты спрятали его в скифских курганах, по другим – зарыли на берегу Азовского моря.

Потребовал выделить мне красноармейский отряд численностью в сорок человек и приступил к планомерной проверке версий.

Первоначально я постарался все выяснить о Старобельске. Город возник в конце XVIII века и затем переходил от одного административного центра к другому, побывал в составе Воронежской и Харьковской губерний. Застраивался согласно генеральному плану. В центре – особняки на улицах Дворянская, Коммерческая, Соборная, Торговая, Монастырская. По окраинам – хозяйства ремесленного народа: шорников, пекарей, портных, сапожников, кузнецов, плотников, каретников, медников. И улицы носят соответствующие названия: Кузнечная, Лесная, Разгульная, Народная. Наиболее богатые буржуи имели фамилии: Шебельский, Тевяшов, Струков, Дьяков, Кармазин, Трофименко, Бутков, Кожухов, Харченко, Марченко, Суханов, Муханов.

В городе было несколько заводов – маслобойный, пивной, колбасный, спиртовой, мыловаренный, сахарный; учебные заведения, в том числе несколько гимназий и пансионатов для девочек-дворянок, педагогическое училище, ремесленное училище и немало церковно-приходских школ; а также театр, концертный зал и кинематограф „Фурор“.

С середины XIX века в городе кроме церквей существовал и женский монастырь „Всех скорбящих радости“. Монастырь многократно достраивался и занимал огромное земельное угодье. Под монастырем и городом для связи был проложен подземный ход, одна ветка которого спускалась к реке Айдар. Длина подземного центрального хода три километра. Карты подземных коммуникаций в городе нет. Известно, что ходами связана центральная часть под особняками и купеческими постройками. Беседовал с музеем. У них тоже сведений не имеется.

Наивысшая трудность будет заключаться в том, что местами ходы размыты, обвалены или заложены кирпичом. Кто и зачем это делал, выяснить не удалось. Срочно связался с военными и попросил прислать несколько грамотных спецов по пещерам. Привезли источники освещения, шахтный бур и киевского профессора с прибором вроде компаса. Объяснил, что будет искать в ходах золотой металл по отклонениям стрелки.

Первое. Искать в реке не имеет смысла. Тут много пацанов. Если бы что-то нашли, сообщили бы. Дети – они всегда дети, молчать не умеют.

Второе. За городом, судя по ямам, искали уже и без нашего учреждения. На всякий случай послал приписанных ко мне солдат пройтись в радиусе в пять километров. Разбил на восемь групп. Ходили неделю. Результатов нет.

Третье. Указанные в других местах клады бандитов рассматривать в настоящее время не имеет смысла. Эти адреса нужно держать на всякий случай в памяти, но сейчас главное – поиски в городе.

 

Четвертое. Будем осматривать подземные ходы. Не все реально проходимы, поэтому попробуем выяснить причину обвала или закладки. Пригласил на беседу главного инженера, тот со страха чуть в штаны не наделал, с чемоданом пришел. Проверил по документам – чист. Значит, просто трус и перестраховщик. О ходах ничего толком не знает, кроме того, что они имеются. Сам не из города. Прежде жил в Смоленске. Когда понял, зачем спрашиваю, поклялся, что знает, где белогвардейское золото под Смоленском. Записал. Когда буду менее загружен, повезу его показывать мне золото под Смоленск. Поблагодарил. Инженер сразу из зеленого стал розовым. Успокоился. Нужно потом внимательнее его прошлое изучить. Может, что-то скрывает.

Пятое. Взял восемнадцать адресов бывших бандитов, которые уже отбыли заключение. Из восемнадцати шестеро сразу умерли, выйдя на волю. Остальных прошерстил. Говорят одно: золото, конечно, было. Но куда его батька дел – понятия не имеют. Дал указание поискать зацепки, чтобы взять под следствие. Тогда станут более разговорчивыми. А золото найдем – и вернем на благо революции».

– Что ж это за человек-то такой? – спросил я чисто риторически, подняв глаза к потолку.

– Обычный комиссар, – пожал плечами Левка. – Честный труженик.

– А… эти несчастные махновцы?

– Так они для него бандиты, – усмехнулся Левка, – разве непонятно? Вспомни Жеглова. Где должен сидеть вор? В тюрьме. Где должен находиться махновец? Там же. Что ты так удивляешься? Органы начинают переход к активной стадии поиска врагов народа. Идут громкие дела. А ты хочешь, чтобы успешный чекист был от всего этого в стороне и только золото искал? Золото – отлично, но обнаружение врага – тоже неплохо. И он в чем-то прав. Махновцы беседы беседовать с ним не стали бы, только в исключительном случае – если бы попали под арест. Тогда в надежде на свободу можно и про золото рассказать. Но сейчас самое интересное – отчет о подземных розысках.

«Угробил три недели на поиск в ходах. Идти очень тяжело, местами под ногами жидкое месиво. Заложенные ответвления, по моим подсчетам, не использовали около ста лет. В открытых ходах ничего найти не удалось. Профессор неделю походил с нами, потом извинился и отбыл в Киев. Один раз его компас что-то показал, мы приготовились бурить, но я снова вызвал инженера. Правильно сделал, была бы беда. Там проходит главная артерия с водой для города. После инцидента профессор и откланялся. Плохой у него прибор. А без прибора мы только вымотались и зря время потратили.

Пробовал подключить бывшую монашку, но та уже старуха. Прошла с нами триста метров и на воздух запросилась. Хотел предложить, чтобы ее на закорках несли, но солдаты отказались. И так сгибаться приходится, с бабкой и шага не ступишь, чтобы не упасть. Все бессмысленно. Проклятый город. Проклятый бандит».

– Да-а, – хмыкнул Левка, – не повезло ему. А сегодня только и разговоров про эти подземные ходы. Народ жалуется, что исследовали бы, да только поднялись грунтовые воды и все затопили. Эти-то искали еще до подъема вод и все равно ни черта не обнаружили. Вряд ли там вообще что-нибудь есть.

– А может, – спросил я, – не там искали? Может, не в подземных тоннелях нужно было искать, а в самом монастыре?

– Ну, – задумался Левка, – за прошедшие годы, наверно, это-то как раз предпринимали. Только ничего не нашли. Ведь кроме нашего комиссара были и другие искатели. А воз и ныне там. Ага, последняя страница первой тетрадки. Пара строчек есть.

«Я в отчаянии. Все врут. Приходила местная врачиха, сказала, что ничего в городе не найдем. Будто после разгрома тут уже наши искали. И в лесу копали у каждого крупного дерева, и речку проверили, и монастырь не забыли. Посоветовала не слушать сказок о Старобельске, а отправляться поближе к археологическим курганам. Объяснила, что, по рассказам, бандит вскрывал могилы и там свое имущество прятал. И с виду не понять, что кто-то копал, а если и поймут, так ведь можно сослаться, что археологи были из музея.

Врач подсказала дельную мысль: искать в исследованных могилах, которые были раскопаны учеными до погребальных камер. Получается двойная гарантия: кладоискатели не полезут, потому что уже ученые побывали и все золото забрали, а ученым могилы не интересны, потому что они их уже изучили. Она считает, что стоит проверить все крупные изученные курганы. Такие есть в заповеднике Каменные могилы. Можно также осмотреть район Никополя, Центральный Крым, берег Азовского моря. Особо выделила курганы Куль-Оба и Чертомлык».

– Здорово! – воскликнул Левка. – Ройте Каменные могилы! Вот уж никуда нам с тобой от скифского золота!

– А что, – рассмеялся я. – Если бы мне пришлось прятать вагоны и телеги с золотом, то изученный, но не срытый до основания курган – лучшее место. Пять с плюсом ставлю этой безвестной докторше за находчивость!

– Шесть с плюсом! – искренне согласился Левка. – Посмотрим-ка, посмотрим, что там во второй тетрадке нашего комиссара!