– Не все, – буркнул Калюжный. – Не здорово, Григорий Михайлович, что командир сам пойдет… Случись что – отряд без головы останется! Да и не сдали бы нас твои земляки… Тогда и Прокопенко ждать будет некогда – уйдет Дункель.
– Вот потому и надо идти мне, – отрезал Круглов. – Я для них свой, местный, – и расскажут все без опаски, да и сдавать своего никто не станет. Так что давай мне человека – и кончим разговор!
Павел минуту погарцевал на вдруг забеспокоившейся лошади и громко выкрикнул:
– Васильев, с командиром!
Круглов глянул на зардевшегося парня, одобрительно кивнул, повернул коня и, тронув шпорами потное брюхо, стал спускаться вниз.
Издалека деревня казалась вымершей – ни людей, ни домашней скотины, ни единого звука. Даже воздух замер, будто в ожидании внезапного ненастья. Но, приблизившись, у крайней избы они разглядели фигурки мальчишек, сначала сбившихся в беспокойную стайку, а затем вдруг попрятавшихся за придорожные кусты и плетни близлежащих изб. Круглов с чекистом подъехали к первой из них и остановились. В окне нервно дернулась занавеска.
– Пугливы, однако, черти! – негромко произнес Круглов.
– Не признали, кажись, – настороженно оглядываясь, ответил Васильев.
– Признают, матросы-папиросы…
Из-за плетня высунулась драная шапка.
– Ей, малец, уж не твоя ли это изба? Не Феофановых ли будешь? – позвал Круглов.
Под шапкой выросло изумленное лицо двенадцатилетнего мальчишки:
– Феофановых… Почем знаешь?
– А я все знаю. К примеру, что ты есть Петька, а дружишь с Колькой Кругловым. Так?
Глаза пацана полезли на лоб:
– Так… дружки мы с ним…
– А я брат его старшой – Григорий. Не признал?
– Не-е… – замотал головой мальчишка. Потом прищурился и, словно что вспомнив, вскликнул:
– Это тот, что командир красный?
– Тот самый, – улыбнулся комэска. – Про командира-то Колька говорил, что ли?
– Ага… – Мальчишка мелко закивал. – Думал, врет…
– А что если я командир, да не красный?
– Не-е… У тебя звезда на картузе…
– Смышленый, однако, матросы-папиросы! – подмигнул Круглов напарнику.
– Смышленый, – подтвердил, улыбаясь, чекист и огляделся: вокруг, неизвестно откуда взявшись, собралась разношерстная ватага пацанов. В это время дверь избы скрипнула, из-за нее показалась седая голова старика.
– Здоров, дед Егор! – прокричал Круглов. – Ты-то хоть узнаешь меня?
– Вижу плохо, – проскрипел в ответ старик. – Гриша, что ли, Круглов?
– Он и есть – Григорий!
Старик помолчал, вышел из-за двери и осторожно поинтересовался:
– А приехал чего? По делам али как?
– По делам, дед Егор. Ты лучше скажи – есть ли беляки здесь?
– Нету! – прокричал пацан из-за плетня.
– Цыц! – приструнил внучка дед и, прохромав к ограде, сказал: – Ушли нечистые, уж несколько дней, как ушли…
Круглов многозначительно посмотрел на Васильева и спросил деда:
– А советская власть где? Никак в Николиной избе?
– Где же еще! Там, где староста прежний сидел.
– Значит, председатель там?
– А вот председателя нет. Убили Федора Остапова, Гриша.
Круглов опустил поводья:
– Как убили? Кто?
– Чалый со своими собаками. Убили и сбёгли в лес. Никого сейчас нет – ни беляков, ни Чалого, ни председателя…
Круглов метнул взгляд на Васильева, дернул поводья и, сделав круг на гарцующей под ним лошади, прокричал:
– Веди остальных к Николиной избе! Ждите там! Дорогу пацаны покажут…
– А вы куда же, Григорий Михайлович? – заморгал Васильев.
– Ждите там! – сердито бросил комэска и, вонзив шпоры в бока лошади, рванул с места.
Он осадил коня только у покосившегося плетня, окружавшего неказистую, почерневшую от времени избу. Это был дом его крестного – дядьки Федора Остапова – близкого друга отца, Михаила Круглова, которого семь лет назад, растерзанного медведем, притащил из тайги на своих плечах, а потом, до самой его кончины, выхаживал… С тех пор вся семья Остапова – сам дядька Федор, его жена Клавдия Петровна, дочь их Тоська – все они стали для Григория родными. А когда Григорий ушел на войну, да сгинул в тайге средний брат Иван – они, как ему писали, и вовсе взяли на себя заботу о матери и младшем Николае. И вот теперь…
Взглянув на избу, до боли знакомую, темную, покосившуюся, как кладбищенская часовенка, у него защемило в груди. Набросив поводья на кол, он приоткрыл калитку, постоял с минуту и с тяжелым сердцем ступил во двор.
Неожиданно, когда он уже поднялся на крыльцо, дверь избы отворилась. При виде человека в шинели, внезапно выросшего перед ней, Тося сначала испуганно попятилась, затем охнула, взмахнула рукой, словно отгоняя наваждение, и вдруг бросилась ему на грудь… Григорий растерянно развел руки, боясь притронуться, и затем мягко, едва касаясь, провел ладонью по туго стянутой платком головке; эта, когда-то четырнадцатилетняя девчонка, неузнаваемо изменилась – стала по-бабьи стройной, красивой, с прядью русых волос, упрямо спадающих из-под платка на открытый лоб, пахнущих чем-то нежным, неведомым…
Григорий даже почувствовал себя неловко. Он еще раз провел шершавой рукой по головке и нежно, скорее самому себе, проговорил:
– Какая ты стала…
Тоська заплакала – тихо, горько, уткнувшись в пропахшую походами шинель.
