– Та знаем, батьку…
Перевозчики погнали паром к противоположному берегу, а Гамалея быстро мигнул беглецам. Они сразу поняли его безмолвный приказ, и в мгновение ока все огнестрельное оружие было спрятано в небольшом стожке сена рядом с навесом. Кони казаков уже стояли позади мазанок у коновязи, где в тени чахлых деревьев жевали жесткую траву вместе с низкорослыми степными лошадками перевозчиков. Хорошо зная нравы крымчаков, Мусий не хотел, чтобы у татарского бея возник соблазн присвоить чужое добро. А ружья и пистоли у казаков были новыми и очень дорогими. Не говоря уже о лошадях.
По пути в родные края беглецы распотрошили обоз английского купца. Они захватили не только целую кучу дорогого оружия, но и несколько превосходных английских жеребцов, которых называли «берберами». В жилах этих коней текла кровь арабских скакунов, поэтому по скорости и выносливости им мало было равных. Разве что чистокровные дончаки могли составить им конкуренцию, но они были по карману только казацкой старшине и зажиточным казакам.
Татарский бей лишь мельком взглянул на казаков, вопреки опасениям Мусия. Видимо, спешил. А может, опытный военачальник просто не хотел нарываться на неприятности, сразу определив по внешнему виду Гамалеи и беглых казаков, что перед ним опытные бойцы, способные оказать его телохранителям серьезное сопротивление. Вскоре о чамбуле напоминала лишь пыль, поднятая копытами татарских коней.
– Калга-султан[83], – сказал Тетеря. – Второе лицо после хана. Что-то он зачастил в нашу Сечь… Нутром чую – не к добру это. Все обихаживает кошевого.
– У вас кошевым по-прежнему Кость Гордиенко?
– А то кто ж… – Тетеря скорчил кислую мину. – Все мудрует, хочет и здесь полной свободы – как было в старой Сечи. Да только хан не позволит нам развернуться в Олешках как дома. На чужом пиру и сдобная пампушка горше полыни.
– Это да…
– Вы на Сечь или как? – осторожно поинтересовался Тетеря.
– На Сечь. Будем проситься в товарищество.
– И правильно. Такие казаки, как ты, Мусий, и твои хлопцы, на Сечи нужны. Проситесь в курень к Ивану Гусаку. Он правильный человек. Да что я говорю! Тебе ли не знать Ивана.
Гамалея скупо улыбнулся и ответил:
– Как не знать…
Тетеря лукаво прищурился и негромко молвил – так, чтобы не слышали казаки, которые уже поднялись из-за стола и раскуривали в сторонке свои трубки:
– А хорошо вы погуляли с Иваном в Подолии[84]. Польские паны до сих пор зубы на вас точат.
– С казака беда, как с гуся вода. Пусть шляхта точит. Пока их не выбили.
– А пора бы…
– Старый греховодник! Ты на что меня подбиваешь?
– Казачки совсем без дела истомились. Обнищали, дальше некуда. Кто ж еще, как не ты, может собрать ватагу и повести в поход на ляхов? И я бы пошел. Ей-ей! Правая рука у меня добрая, не забыла, как саблю держать. Я и кулеш буду для всех варить, и в дозоре постою, потому как все равно мало сплю. Возьмешь?
– Опанас, не искушай! Цыпленок еще в яйце, а ты уже хочешь кинуть его в борщ.
– Я что, я ничего… – Тетеря расплылся в довольной улыбке.
Если Гамалея так говорит, значит, что-то держит в уме. Старый Опанас слишком хорошо знал Мусия. Трудно было поверить, что тот прибился в Олешковскую Сечь лишь для того, чтобы дожить до своей кончины беззаботно и в полном покое…
Василий жадно вглядывался в стены Сечи, которые приближались с каждым шагом коня. Лошади беглецов все порывались перейти на рысь, словно чуяли, что скоро им предстоит длительный отдых, но казаки придерживали их, чтобы насладиться зрелищем, волнующим душу каждого запорожца.
Сечь! Родной дом, колыбель запорожского казака! В Сечи и дым костров, что утренний туман, не выедает глаза, и дышится легче, и простая непритязательная еда кажется панским застольем. А уж горилка какая! Нигде в мире такой забористой не сыщешь. Она не пьянит, она веселит. Выпьет казак – и горе ему не беда, и жизнь кажется не такой уж и короткой, как на самом деле, – возможно, до первого боя.
Олешковская Сечь отличалась от остальных прежде всего застройкой.[85] В плане она была прямоугольной, по углам стояли дозорные башни, а ворота смотрели на север – туда, где находилась родная сторонка. С бугра, на котором остановились беглецы, чтобы получше рассмотреть милую их сердцу картину, были хорошо видны и валы Сечи, и собственно Кош[86] внутри валов с куренями по периметру, сечевой площадью и миниатюрной низенькой церквушкой, больше похожей на часовою, чем на полноценный православный храм.
За валами, перед воротами, находилось предместье. Там были построены мастерские, крамницы, мазанки ремесленников, дымились кузнечные горны, жарко горели печи стеклодувов, а на небольшой площади у одного из шинков веселилась молодежь. Даже с достаточно приличного расстояния хорошо были слышны звуки бубна, цимбал и сопелок.
Позади валов, немного поодаль, густо стояли кресты. Там располагалось казацкое кладбище. Мусий Гамалея с болью в сердце отметил, что, несмотря на малый век Олешковской Сечи, казацких могил считать было не пересчитать.
