При въезде в предместье небольшой отряд Гамалеи встретил валку чумаков. Хорошо отдохнувшие серые волы бодро тащили тяжело нагруженные солью возы, а их погонычи с завистью и грустью посматривали на веселящихся казаков и обменивались впечатлениями от увиденного. Им предстоял длинный путь на Слобожанщину[87] (так определил Мусий по говору чумаков), и никто из них не мог знать, как оно все обернется.
Валку сопровождал отряд реестровых казаков, явно нанятых чумаками по уговору с полковником какой-нибудь малороссийской сотни. Процент от торговли солью был еще одной статьей доходов украинских можновладцев.[88]
Путешествия чумаков были весьма опасны, так как они часто подвергались набегам со стороны гайдамаков и татар. Поэтому чумаки редко отправлялись в путь в одиночку. Обычно их сопровождали конвойные, которым чумаки платили особый «ралец». В случае набега гайдамаков или ногайцев, чумаки для защиты строили из возов табор. Всякая валка имела своего выборного атамана, избиравшегося из опытных чумаков; он указывал путь, определял дневных и ночных сторожей для скота, распоряжался временем езды и отдыха, разбирал ссоры между своими товарищами и вообще был для всех отцом и старшим братом. Кроме атамана, каждая валка имела еще кашевара, на возу которого находились съестные припасы, а также казан и таганы.
В юности Гамалея тоже несколько лет ходил вместе с чумаками в Крым за солью. Как впоследствии он признавался сам себе, это были лучшие годы его жизни. Поэтому вид чумацкой валки пробудил в его огрубевшей, заскорузлой за годы скитаний душе яркие воспоминания, и глаза старого запорожца неожиданно увлажнились. Смутившись, он сделал вид, что ему в глаз попала соринку, и быстро смахнул набежавшую слезу краем широкого шелкового пояса алого цвета, который был намотан поверх расшитого серебряной и золотой нитью зеленого кунтуша с позолоченными пуговицами.
Нужно сказать, что казаков во главе с Мусием сразу заметили. Чересчур ярко и пышно выглядели они на фоне сечевиков, одетых бедно и небрежно. В сундуках богатого англичанина, кроме ларца с золотыми и серебряными монетами, было немало дорогой одежды, которая перекочевала в саквы беглецов, и, перед тем как распрощаться с перевозчиками, Гамалея приказал казакам снять простое дорожное платье и переодеться во все самое лучшее, чтобы не ударить в грязь лицом перед сечевым товариществом.
Что касается запорожцев, то у многих не было даже рубах, благо стояла летняя пора, а сквозь прорехи в прохудившихся шароварах проглядывало тело – ставить заплаты многие из казаков считали ниже своего достоинства. Да и вообще любой физический труд, особенно крестьянский, на Сечи считался зазорным. Старым запорожцам, наставникам молодежи, немало приходилось приложить труда, чтобы заставить молодое пополнение куреней в качестве тренировки рыть окопы и строить валы.
А уж кони беглецов и вовсе вызвали тихий ажиотаж. Казаки понимали толк в лошадях. Иметь быстроного выносливого жеребца было мечтой каждого запорожца. Это был лучший друг, который в тяжкую годину и от вражеской сабли может спасти – в атаке верхом многое значит быстрый поворотливый конь, который улавливает даже мысли хозяина, и от пули убережет – попасть в конника гораздо сложнее, чем в пехотинца, и от любой погони унесет.
Заметили казаков и шинкари. Один из них, старый еврей в линялом лапсердаке неопределенного цвета, который по ветхости был близким родственником шаровар его клиентов, завидев Гамалею, охнул от удивления и всплеснул руками, а затем нырнул куда-то в глубь шинка и спустя минуту-другую выскочил на дорогу прямо перед мордой жеребца Мусия, держа на подносе квадратную карафку[89] зеленого стекла и вместительную серебряную чарку.
– А чур тебя! – гневно воскликнул Гамалея, резко осаживая своего жеребца. – Ты что, еврей, сбрендил?! Или хочешь, чтобы копыта коня выбили пыль из твоего вретища?[90]
– Ах, пан Мусий… – Еврей прямо лучился от радости. – Вы ж не будете топтать старого Лейзера. Мы ж таки с вами не один пуд соли вместе съели.
– Лейзер?! – У Гамалеи глаза полезли на лоб. – Свят, свят! Тебя ж повесили!
– Э, пан Мусий, старого еврея Лейзера и вешали, и топили, и в шинке сжигали – а я вот он, как видите, жив. Не принимают меня на небесах, и все тут.
– Удивил… Только насчет небес, мне кажется, ты немного загнул. Нас там точно не ждут.
– Пан Мусий, и вы, значные паны, – поклонился Лейзер остальным казакам, – позвольте угостить вас доброй горилкой в честь вашего прибытия на Сечь. Настоянная на десяти травах, лучшая горилка во всем поднебесном мире. Уж поверьте старому Лейзеру.
– Что ж, коли так… – Мусий пригладил усы. – Уважим просьбу? – обернулся он к казакам.
– Знатная горилка, – сказал Солонина, жадно глядя на карафку. – Пил такую. Давно не приходилось пробовать ее на вкус…
– Тогда наливай, – сказал Гамалея, истолковав слова Ивана как всеобщее согласие.
