Пастор Фриц смиренно и печально разъяснил незадавшемуся проповеднику: господа в бога не больно-то веруют, кроме старой хозяйки, но та, прости господи, католичка. А католики – это такое добро, что лучше не связываться. Старый хозяин исповедуется, когда его припирает поныть и повспоминать былые приключения, раскаиваться он при этом не желает и грехов за собой не признаёт. А молодежь – они, по новой моде, агностики.
Епафродит спросил тогда, что за звери такие – агностики, и добрый Фриц всё с тем же смиренным терпением и рассказал, и книжку принес – Рене Картезиуса. И перевёл на русский особенно замечательные сентенции сего труда – отец Епафродит принялся сгоряча опровергать и доказывать примат веры над разумом, и Фриц в доброте своей подсказал собеседнику несколько отличных, веских аргументов. Так они и подружились…
Сейчас, на лавочке, два приятеля-попа под сенью зелёных опахал говорили об Иоанне д’Арк, и о святых, вдохновлявших в своё время на подвиги Орлеанскую деву, о Михаиле, Екатерине и Маргарите. Вернее, говорил больше Фриц, отец Епафродит его внимательно слушал. Епафродит всегда охотнее слушал, чем говорил, реплики его отличались простотой и краткостью, но, как у дознавателя на допросе, били без промаха в цель. И да, многое из услышанного пересказывал потом Епафродит, ёмко и экстрактно, воеводе Бобрищеву – такова была часть его службы.
Фриц же токовал, как тетерев. Он был еще и учитель, этот пастор, в собственной гимназии, и сейчас говорил – как читал лекцию, певуче, полузакрыв глаза, уносимый течением повествования:
– И тогда девица д’Арк направилась к капитану города Вокулёр – по-нашему, к воеводе, – Роберу де Бодрикуру, и рассказала ему о своей миссии, о спасении Франции, о том, что говорили с нею архангел Михаил и святые Екатерина и Маргарета. Капитан посмеялся над нею и отослал домой.
– Добряк, – вставил Епафродит, – наш бы Бобрищев в Коровники отправил или в бедлам в Заречье.
Коровники – то был каторжный острог.
– Иоанна была дворянка, – пояснил Фриц, – а с дворянами, сам знаешь…
– Уж знаю, – кивнул Епафродит на соседний княжеский дом, насупленный, хмуро-белый, и сейчас, в солнечный день, всё равно как будто в тени. – Знаю, как дворяне сидят. Кому самое место в Коровниках – а помещаются в доме, как принцы…
– Иоанна вернулась домой, но и весь последующий год и архангел Михаил, и святые Екатерина и Маргарета являлись ей и возвещали, что избрана она спасти Францию, и промедление губительно, и следует действовать, – продолжил монотонно Фриц, – и на следующий год Иоанна явилась опять, пред очи Робера де Бодрикура…
– Михаил есть у нас, у православных, и Екатерина есть, а Маргареты нет, – перебил вдруг Епафродитка, – немецкая, что ли, ваша святая?
– Маргарета есть ваша Марина, – подсказал Фриц, – помнишь, наверное – Марина Антиохийская и дракон? Дева перекрестила дракону лоб, и тот изволил сдохнуть.
– Нашему бы так, – Епафродит опять мечтательно кивнул в сторону дома, овевая себя ветвью. – Рискни, а, Фриц? Перекрести ему лоб, дракону немецкому – авось околеет.
– Господь велел любить и прощать, – напомнил, потупясь, пастор. – К слову, я прочел недавно, что житие непорочной девы Екатерины почти дословно повторяет житие несчастной Гипатии Александрийской. И, возможно, святая сия есть некое отражение знаменитой Гипатии, бледный отблеск жизни её, упавший нечаянно на церковные книги…
– Молчи, поэт! – веткой хлестнул собеседника Епафродит, по губам не попав, но по носу – да. – Ведаешь же про меня, что я доложить обязан. Не говори со мною о таких вещах, если сам в Коровники не хочешь. Как друга прошу…
Пастор будто очнулся. Выпрямился на лавке, поджал губы, вздохнул. Словно огонёк погас в нём – но сразу же вновь затеплился.
– Я позже расскажу тебе про Иоанну, – пообещал он, складывая в траву свое зелёное опахало.
– Не серчай, я ж как друга предупредил тебя, – взмолился Епафродит, – ты ж знал, каков я.
– Знал, – согласился пастор, – и я люблю тебя и таким. Но мне следует направить сейчас стопы к собственному, как ты назвал его, дракону. Иначе князь отбудет на охоту и снова не исповедуется.
– А он исповедуется? – удивился Епафродит. – Дорого бы я дал, чтоб хоть раз послушать – но он не ходит ко мне, нехристь, немец.
– Он, скорее, хвастается, – вздохнул Фриц, – но я и тем доволен. За откровением когда-нибудь последует и раскаяние.
Епафродит скептически усмехнулся, он-то знал, что нет. Так же исповедался ему и Бобрищев – хвастал интригами, но ни о чем не жалел.
Фриц поднялся со скамьи, отряхнул зад и лёгкой походкой направился к белеющему княжескому дому.
Да, дом этот был всегда как будто насуплен, всегда как будто в тени – даже в самую солнечную погоду. Как будто настроение обитателей дымкой окутывало и само жилище…
На крыльце сидел с ружьём Сумасвод – в дом ему ходу не было, заходить туда смел только главный цербер, поручик Булгаков. Сумасвод раскуривал вонючую глиняную трубочку и вид имел нетипично добродушный.
– Дома ли хозяин? – спросил его Фриц.
– Заходи да гляди. Должон быть дома – коли не сбежал, – отозвался Сумасвод.
