– А дальше как по скатерочке покатишься. Переправ тебе больше не случится. Повдоль Тобола идет уже набитый тракт до Урала. А там челябинский проход. Тоже накатанный. И там уже стоят казаки. И даже вроде стрельцы. Рванешь с Урала на царский город Санчурск. А там уже и Волга, и Ока, и город Москва недалече…
– Недалече! Сказал тоже!
Но лицо Макара сияло улыбкой – душа замерла и больше не болела за поход.
Ничего, еще поболит.
Купец Изотов тоже улыбнулся. Встал, прошел в чуланную пристройку. Оттуда выкатил в комнату одну бочку, вторую, третью. На боках пятиведерных бочек чернели надписи русским полууставом. Макар подошел к бочкам, наклонил одну, прочитал выжженные на дереве буквы:
«Царю Московскому и всея Руси Ивану Васильевичу хан Изота челом бьет и дань дает».
Макар удивился надписи, приподнял бочку. Легко поднимается.
– Там, в каждой бочке, по десять сороков соболей… – купец Изота просто сиял. – Да не переживай ты за соболей! Они набиты плотно, да пересыпаны мятой и такой едкой травкой, агалакой, от покушения на мех разной насекомости.
Макар взвился:
– Тридцать сороков соболей! Да меня татары дальше Сургута с этим грузом и не пустят. Зарежут в канаве – и гуляй, англы! Не возьмусь везти твою дань!
– Ты, Макар Дмитрич, наверное, долго в Англии жил, – купец Изота покраснел лицом. – Ты забыл, что дань никто трогать не вправе. Или царь наш потом таких трогальщиков найдет, или я найду… А там уж смотри под ноги, куда воровская голова катится!
– Изотов правду говорит! – сказал от печки Бывалый Сенька. – Лет двадцать назад мы ушкуйничали на реке Кокшаге, что при Волге. И случаем взяли пять телег вятской дани, кою везли на Казань всего трое возчиков без охраны… Нас потом татары казанские два года гоняли. А с ними нас гоняли и вятские данники. Татары с вятичами объединились в загон и телеги с данью отобрали. А из двадцати ватажных душ нас трое тогда и осталось. Вот так…
Вернулись за стол, сели, помолчали. Купец Изотов нагнулся, достал из– под стола кожаную кису. Брякнул ею об стол. В кисе туго звякнуло.
– Здесь на всякий случай серебро, бухарское. Мелочь, а в дороге пригодится… И вот еще что, Макар Дмитрич, грамоту свою забери.
Изотов предал Макару грамоту, писанную Макаром же в Кирилло-Белозерском монастыре, к коей за царя Ивана Васильевича подписался старец Феофилакт.
– Грамота писана на меня, – сказал Изотов, – да здесь я без нее обхожусь. А ты, когда выйдешь на Русь, будешь ею махать направо да налево. Ты русские порядки знаешь. Всякий встречный-поперечный начнет просить грамоту и царем стращать. Так что возьми.
Макар стукнул себя кулаком в лоб и достал из потая в подкладе уже потрепанного лоцманского кителя кошелек с остатком драгоценных камней.
– Ты прав, хан Изота. А вот тебе здесь, на Югре, пригодится каменье дорогое… Полагаю, что и царь наш тебя не забудет.
– Эх! – громко вздохнул Хлыст. – Прощаемся не по-людски! Выпить бы на дорожку!
– Твой укор, Хлыст, я учту в следующий раз, – ответил Изотов. – А пока не взыщи. На большой путь выходят тверезыми.
… Через десять дней, под обед, как и указывал хан Югорский Изота, Макар Старинов, да Хлыст, да бухарский купец Ильбан въехали в Сургут, в татарскую улу, где бухарского купца дожидались три сотни охранных татар.
– Выкорки татарские, – матерился Хлыст. – Чего нам душу треплют?
Они с Макаром в полном недоумении сидели на юру, на самом высоком месте сургутской возвышенности.
Купец бухарский Ильбан, как приехали, тотчас скрылся в большой белой юрте, стоявшей в окружении десятка обычных, серых юрт. Татары, что встречали их на десяток верст от Сургута со свободными вьючными лошадями, как приехали на Сургут, даже не развязали вьюки русских, а просто порезали веревки и сбросили все русское добро куда попало.
Вьюки, бочки, разное шаболье валяется на земле, Макар и Хлыст сидят на земле, а никто им даже воды не предложит. Пить хотелось страшно. Мимо них, шагах в пяти, проезжали татары – даже головы не поворачивали. Нету русских в Сургуте!
– Выходит так, что купец бухарский нас обманул, – наконец произнес Макар. – И подло обманул. И разговора нашего татары не понимают. И мы ихнего разговора тоже не поймем. Как быть?
– Жалость меня разбирает, что ватага моя сгибла под англицкими пушками. Сейчас бы мы тут устроили … поход Мамая на Сургут. Хвосты-то имям прижали бы… Не знаю я, как быть, Макар Дмитрич. Сам думай. Но я опасаюсь, что ночью эти узкоглазые придут по наши души.
Выходило точно так, как говорил Хлыст. Ежели Макар, и вправду, сильно переплатил бухарцу каменьями, если целое богатство ему отдал, то купец Ильбан сюда, на Югру, больше не вернется. И ему есть резон отдать команду пустить русских под ножи. Нечего им тереть шею татарам. И так шея натертая!
– Я схожу к белой юрте, – Макар поднялся с тюков. – Схожу, унижусь. А ты здесь постереги.
