Луна заглядывала в комнату сквозь заснеженное стекло, и в ее свете знакомые экспонаты волшебно преображались. Лист фольги мерцал в витрине, словно окошко в другой мир, а когда Фрейя в бледном отраженном свете повернулась к нему лицом, Том понял – она хочет, чтобы он ее поцеловал. Словно какая-то неизвестная сила потянула их друг к другу, и, когда губы их встретились, Фрейя издала тихий, довольный звук. Она теснее прижалась к нему, и его руки сами собой обняли ее, независимо от его воли. От нее шел слабый запах пота, немытого тела. Поначалу это казалось странным, а потом – очень приятным. Ее платье зашуршало под руками Тома, вкус ее губ напоминал корицу.
И вдруг что-то ее отвлекло – какой-то тихий звук у двери, дуновение холодного воздуха из коридора… Фрейя оглянулась, и Том, сделав над собой усилие, очень мягко отодвинул ее от себя.
– Что это было? – прошептала Фрейя. – Мне показалось, там кто-то есть…
Радуясь предлогу отойти от ее тепла, от ее манящего запаха, Том попятился к двери.
– Никого. Наверное, это просто отопление. В трубах постоянно что-то скребется.
– Да, я знаю, это ужасно неприятно. Никогда такого не было, пока мы не вышли на Высокий лед… – Она снова подошла ближе, протягивая руки. – Том…
– Мне надо идти, – сказал он. – Уже поздно. Извини. Спасибо.
Он бегом взлетел по лестнице в свою комнату, стараясь думать об Эстер и не вспоминать теплый коричный вкус Фрейи на своих губах. Бедная Эт! По телефону у нее был такой грустный голос. Надо пойти к ней. Он только совсем чуть-чуть полежит, соберется с мыслями, а потом натянет теплую одежду и пойдет в гавань. Постель такая мягкая! Он закрыл глаза и почувствовал, что комната вращается. Слишком много вина. Только из-за вина он поцеловал Фрейю. Ведь он любит Эстер. Так почему же он не может не думать о Фрейе?
– Дурак! – сказал он вслух.
Поцелуй Тома и Фрейи видела не только Эстер. Пока Вертел и Гаргл занимались грабежами, Коул сидел один в носовой каюте пиявки и рассеянно переключал каналы шпионской телесети, как вдруг замер при виде обнявшейся парочки.
– Том, вот дурень-то! – прошептал Коул.
Том нравился Коулу главным образом своей добротой. В Гримсби доброту не ставили ни во что. Там только приветствовалось, когда старшие мальчики издевались над младшими, а те, в свою очередь, подрастали и начинали издеваться над новым пополнением.
– Это им пригодится в жизни, – говорил Дядюшка. – В этом мире их ждут одни только колотушки!
Может быть, Дядюшка просто не встречал – таких людей, как Том, который всегда был добр к другим и не ожидал в ответ ничего, кроме доброты. Только очень добрый человек мог выбрать себе в подружки Эстер Шоу, сделать так, чтобы эта некрасивая, никому не нужная девушка почувствовала себя любимой и желанной. Коулу Том казался почти святым. Было ужасно видеть, как он целует Фрейю, предает Эстер, предает самого себя, видеть, что он вот-вот все погубит.
А может, Коул еще и чуточку ревновал.
Вдруг он заметил бледное размытое пятно лица возле открытой двери, торопливо увеличил изображение и только успел узнать Эстер, как она повернулась и убежала. Когда изображение вернулось в прежнее состояние, те двое уже отступили друг от друга. Они неуверенно смотрели в сторону двери, их голоса звучали тихо и смущенно. «Уже поздно. Я должен идти».
– Ах, Эстер!
Коул начал ее искать, лихорадочно переключая каналы. Он сам не знал, почему так расстроился из-за того, что ей больно. Может быть, и тут отчасти была ревность, сознание, что, если она сделает какую-нибудь глупость, Том и Фрейя в конце концов будут вместе. Что бы там ни было, руки у него дрожали, пока он возился с переключателями.
На других телекамерах дворца ее не было видно. Коул вывел запасную камеру на крышу, повернул объектив, осматривая прилегающие к дворцу улицы. Торопливые ноги Эстер оставили след – неразборчивую длинную строку на белой странице Расмуссен-проспекта. Коул подался вперед к экрану и, потея, принялся манипулировать телекамерами, расставляя их в разных точках гавани. Да где же она?!
Аакиуки еще спали. Эстер тихонько пробралась к себе в комнату, вытащила из тайника под матрасом деньги, полученные от Пеннирояла в Воздушной Гавани, и направилась прямо в ангар, где стояла «Дженни». Разгребла снег, который намело во время бурана, и с трудом открыла дверь. Зажгла рабочие фонари. Красный корпус «Дженни Ганивер» возвышался у нее над головой. У наполовину окрашенных двигателей стояли стремянки. Заплаты, прикрывающие пробоины гондолы, были похожи на едва затянувшиеся раны. Эстер поднялась на борт и включила горелки. Оставив корабль прогреваться, она снова вышла наружу, пробираясь через сугробы к топливным бакам.
Высоко вверху, под куполом ангара, что-то мелко дребезжало и звякало.
Нетрудно было догадаться, что она задумала. Коул стукнул кулаком по приборной доске и застонал:
– Эстер, не надо! Он был пьяный! Это ничего не значит!
Он скорчился на краешке сиденья, словно бессильный бог, который все видит, но ничего не может изменить.
