Помощь подоспела только через полтора часа (и это в центре Москвы!). Когда грузовики с ротой эмгэбэшников подъехали на Неглинную, 12, всё было тихо. Ворота закрыты, а во дворе стояли три лимузина. Когда с большим трудом открыли чугунные ворота, то в будке охраны обнаружили гору трупов со «Сталиным» наверху. Потом взломали массивные дубовые двери и обнаружили ещё бульшую гору трупов в вестибюле. Потом долго вызывали специалиста по лабиринту и, наконец проникнув в потайное хранилище, обнаружили там одного живого Берёзкина с расплющенными ногами. Монеты исчезли. Пол был взорван, а внизу зловеще несла свои воды московская река Неглинка.
Следствие установило, что диверсантов ждали люди на специальных понтонах. На них и были погружены монеты. Куда они делись дальше – неизвестно. Сталин был в ярости, но хитрому царедворцу Берии удалось опять выйти сухим из воды, свалив всё на комендатуру Госбанка. Были расстреляны несколько человек, с нескольких сорвали погоны. По Москве поползли слухи о налёте, но их быстро пресекли, осудив с десяток людей по статье 58 (8) (за контрреволюционную агитацию). Москвичи называли её «за язык». И всё стихло. Однако история не закончилась на этом.
Небольшой двухэтажный особнячок Ассоциации «Холокост» (официальное название «Международный фонд исследования Холокоста. Московский филиал», однако для упрощения автор везде будет называть его Ассоциация «Холокост»), выходил своим фасадом на одну из набережных Москвы. Он был куплен и отреставрирован в девяностые годы на деньги «Джойнта»[6]. Охраняли особняк молодые сионисты из Еврейской лиги обороны с израильскими автоматами «Узи» и парой волкодавов, которых они сами боялись. Несмотря на таких сторожей, в доме постоянно били стёкла, обливали чёрной краской стены и подбрасывали к дверям отрезанные свиные головы. Подходить близко было опасно, поэтому камни и бутылки с чернилами бросали с крыш соседних домов, а летом стреляли из рогаток с лодок на реке. Самыми напряжёнными днями были дни рождения Гитлера и Сталина. Тогда особняк обстреливали из самодельных катапульт из соседних дворов. Камни были настолько большими, что вышибали даже пластиковые окна. Надо было бы заменить простые стёкла на бронированные, но на это «Джойнт» денег не давал. Также не было денег на взятки милиции, поэтому наряд всегда приезжал после обстрела. Милиционеры сокрушённо качали головами и, убедившись, что никто не пострадал, получив от завхоза мацу, «похрустеть», уезжали.
Директором ассоциации была маленькая хрупкая сорокалетняя женщина с короткой стрижкой и страдающим голосом, дочь известного еврейского писателя. «Зрелая женщина, как надклёванная вишня, слаще», – глядя на неё и не обнаружив обручального кольца, вспомнил я фразу из какого-то романа.
– Антиеврейская истерия идёт по всему миру, – жаловалась она. – За прошлый год в Германии было совершено около тысячи антисемитских акций, евреям рассылались поздравления с Холокостом, на кладбищах появились свиные головы (г. Гота). У этих людей чудовищно сместился некий вектор в голове. Как по-другому можно объяснить, когда приветствуется тотальное уничтожение миллионов людей? А чего стоит конференция в Тегеране, которая пыталась оспорить сам факт злодеяния. Да чего там говорить, в Израиле и то на стенах можно увидеть свастику.
– Как вы относитесь к немецким ветеранам? – спросил я.
– Лично я считаю… – Её рубиновые глаза сузились. – Что все эти немецкие ветераны – фронтовики, немецкие штабисты, немецкие чиновники, служившие при Гитлере, ветераны Национал-социалистической партии, гестапо, СС, СД, и пр. и др. и их прислужники от Латвии до Португалии – все они были, есть и будут нацистами до конца своей жизни. В этом необходимо отдавать себе отчёт, когда встречаешься с этой мразью в виде благообразных старичков и старушек с хорошим протезированием. Когда же они наконец сдохнут? – Она почти кричала.
– Они уже и так одной ногой в могиле из-за почтенного возраста и болезней, – заметил я.
– «Есть мертвецы, которых надо убивать», – процитировала она в ответ классика.
На меня смотрели яростные глаза, которые неотвратимо говорили о грядущем возмездии, и я рассказал всё, начиная с фронтовой дружбы моего отца и Берёзкина. Она ни разу не прервала меня, потом своими ладонями накрыла мою руку.
– Вы ведь не еврей, Алекс. Вы русский. Зачем вам это надо?
